Чтение онлайн

Заявление, сделанное в мае 1917 года председателем Государственной Думы октябристом Михаилом Родзянко – одним из самых компетентных людей в правительстве Николая II – свидетельствует, до каких ужасающих пределов доходили упрямство и косность Николая и Александры перед лицом надвигающейся катастрофы. Родзянко был умеренным (конституционным) монархистом и целых шесть лет пытался убедить царя в необходимости срочно пойти на политические уступки, потому что сам он давно предвидел, чем все закончится. Но в конце концов даже он пришел к неутешительному выводу, что «не может представить себе спасения России без государственного переворота»60. Лучше заменить монархию новым правительством, чем позволить разразиться революции, когда Россия находится в состоянии войны.

«Катастрофа, таящаяся во тьме», которую так давно предвидели зарубежные родственники Николая и Александры, наконец разразилась62.

12 марта (27 февраля по старому стилю) 1917 года из Петрограда в Царское Село пришло телефонное сообщение, что полки, на которые всегда мог опереться режим – Преображенский, Павловский и Волынский – взбунтовались. Рано или поздно толпы протестующих могли двинуться из Петрограда на Царское Село. Однако с это время у царицы были иные неотложные заботы: Алексей, Татьяна и Ольга мучились корью, температура у них подскочила выше 38 градусов63. Когда Александра услышала о бунте, она сказала своей фрейлине баронессе Буксгевден, что «все кончено». Ей надо было думать о безопасности своих детей, и она немедля послала за обер-гофмаршалом графом Бенкендорфом и начальником дворцового гарнизона полковником Гротеном. Ее первой мыслью было отправиться вместе с больными детьми в Ставку Верховного главнокомандующего в Могилеве поездом. Но по железной дороге туда нужно было ехать шестнадцать часов. Граф Бенкендорф сообщил об этом предложении царицы по телефону флигель-адъютанту царя Владимиру Воейкову, который передал его Николаю II64. Царя эта идея привела в ужас. Его жена не должна делать этого «ни при каких обстоятельствах, – ответил он. – Больных детей нельзя отправлять сюда поездом… ни за что».

В десять часов вечера того же дня графу Бенкендорфу позвонил Родзянко и настоятельно посоветовал, чтобы Александра Федоровна увезла детей из Царского Села в какое-нибудь другое место – куда угодно. Завтра, сказал он, может быть уже поздно. Александра заартачилась – ей не хотелось, чтобы все видели, как она спасается бегством, однако она все же решила, что должна хотя бы предусмотреть план действий на случай чрезвычайных обстоятельств и утром 13-го велела баронессе Буксгевден: «Незаметно соберите мой чемодан, чтобы можно было отправиться вместе с ними [с детьми] в любую минуту, если возникнет такая необходимость»65. Однако вскоре после этого она получила ужасающее известие: в три часа дня 15 марта в 275 километрах от Царского Села, в Пскове, ее муж Николай отрекся от престола.

12 марта, в понедельник, Николаю наконец пришлось столкнуться с тем, что ему представлялось наихудшим поворотом событий – Дума утратила контроль над ситуацией в Петрограде, и охраняющие город войска, включая даже элитную императорскую гвардию, дезертировали и присоединялись к восставшим. Удрученный вестями об этой измене и снедаемый тревогой за своих заболевших детей и безопасность своей семьи, Николай отправил сообщение, что немедля возвращается в Царское Село. Наутро в пять утра он сел на свой поезд в Ставке, уверенный в том, что сможет навести в столице порядок. «Мыслях всегда вместе. Великолепная погода. Надеюсь, чувствуете себя хорошо и покойно. Много войск послано с фронта. Любящий нежно Ники»66, – телеграфировал он. Если все пойдет хорошо, он прибудет в Царское Село на рассвете 14-го.

Однако в 190 километрах от Петрограда, в Малой Вишере, царский поезд был остановлен. Восставшие захватили находящиеся ближе к Петрограду Гатчину и Лугу. Ему придется повернуть назад. Прибыв в Псков, где находился штаб Северной армии, Николай был проинформирован ее командующим генералом Рузским о том, что положение в Петрограде отчаянное. Получив сообщение от председателя Временного комитета Думы Родзянко, Николай вынужден был признать: «Мое отречение необходимо»67. Вскоре после этого в Псков прибыли будущий военный министр Временного правительства Александр Гучков и депутат Думы Василий Шульгин, чтобы увериться, что Николай не передумает, и наблюдать за тем, как он будет подписывать манифест о своем отречении от престола [10] .

Однако никто не ожидал того, что произошло: Николай объявил, что не может передать власть конституционному правительству и, таким образом, отказаться от богоданного права на престол, ибо это будет нарушением воли Божьей; поэтому он решил отречься от престола не только от своего имени, но и от имени своего сына. До этого все ожидали, что престол займет Алексей, а регентом при нем будет младший брат царя Михаил Александрович. Николай принял такое решение, зная, что его больной гемофилией сын может не пережить подростковый возраст. Кроме того, восшествие на престол Алексея означало бы, что он и Александра как бывшие государь и государыня, должны будут отправиться в ссылку. Николай не мог и не хотел смириться с тем, что его разлучат с сыном. Таким образом, престол переходил к его младшему брату Михаилу. Однако Михаил, слишком хорошо понимая, какую отравленную чашу ему предлагают испить, прислушался к совету Родзянко и отказался от такой чести. Подобно своему здравомыслящему родичу королю Хокону, Михаил заявил, что «не примет престола, если его не призовет туда глас народа, выраженный учредительным собранием». Таким образом, отречение Николая открывало путь Государственной Думе во главе с Родзянко к верховной власти в стране68.

Одним из наиболее примечательных парадоксов истории Николая и Александры стало то, что важнейшее решение об отречении от престола было принято Николаем в полной изоляции от жены, которая на протяжении последних двадцати трех лет делала все, чтобы контролировать каждое из его ключевых политических решений. Окажись она в тот момент рядом, она боролась бы против отречения до последнего вздоха. Но поскольку в столице больше не было закона и порядка, а общая ситуация в России была отчаянной, отречение казалось Николаю лучшим и единственным действием, которое он мог предпринять – актом самопожертвования, который поставит заслон на пути революции, лавиной накатывавшейся на страну. Отрекаясь от престола, он надеялся, что это спасет Российскую императорскую армию от кризиса, вызванного расколом между революционерами и монархистами, поддержит военные усилия Антанты и избавит Россию от гражданской войны.

Николай II действовал, как велела ему его совесть, как Бог положил его душе, исполнив таким образом свой долг благочестивого православного христианина. Его отречение стало для него «великим духовным облегчением». Он был готов «ради России расстаться не только со своим троном, но и с жизнью»69. Искренняя преданность стране, выраженная в его манифесте об отречении от престола, в котором он написал, что «благополучие России должно быть превыше всего», не произвела, однако, никакого впечатления на тех, кто считал себя новыми людьми. «Мы посмеялись над наивным анахронизмом в тексте… – вспоминал большевик Николай Суханов. – Это был никчемный клочок бумаги, имевший для нас разве беллетристический, но никак не политический интерес»70.

На следующий день, 16 марта, в час дня Николай II, последний русский царь, в последний раз сел в императорский поезд и под строгой охраной отправился в путь, который вел его под арест. Мысли о том, что ждало его впереди, вызывали у него глубокую меланхолию. «Кругом измена, трусость и обман», – записал он в своем дневнике71.

Но самое худшее для него и его семьи только начиналось. Усилия, направленные на то, чтобы спасти чету Романовых от них самих, потерпели крах; можно ли будет теперь спасти их от возмездия революции?

В своем кабинете в Букингемском дворце 13 марта 1917 года король Георг V с ужасом отметил в своем дневнике, что неизбежное наконец произошло: «Плохие новости из России, в Петрограде разразилась настоящая революция». «Несколько гвардейских полков взбунтовались и перебили своих офицеров», – с тревогой продолжал он, но, по крайней мере, одно во всем этом могло быть поводом для облегчения: «это восстание направлено против правительства, но не против войны»1. С политической точки зрения первоначальная реакция короля на события в России закономерна. Ники свергнут, царизму пришел конец, и он уже ничего не может с этим поделать. Его первостепенной заботой как монарха должно было быть продолжение военной кампании Антанты на Западном и Восточном фронтах войны. Россия должна остаться воюющей страной, чего бы это ни стоило. На первом месте для короля стояли политические соображения, даже в его самой первой записи об отстранении от власти его двоюродного брата.