Чтение онлайн

Бесполезно.

«Устный портрет онлайн.»

Я открыла один из предложенных сайтов. Он был старым, с почти детским интерфейсом. Тем не менее, он предлагал то, что мне было нужно: возможность рисовать, реконструировать, штрих за штрихом, его лицо. Может быть, если бы я смогла приблизиться к тому, чтобы изобразить его глаза и очертания лица, я могла бы найти что-то: анкету, фотографию, тень, более конкретную, чем та, что окружала меня ночью.

Я начала с того, что было самым поразительным: глаза... чёрные, глубокие, слишком неподвижные и почти анималистичные. Затем челюсть, твёрдая, высеченная как камень. Нос, прямой. Щетина, всегда неряшливая. Густые, но холодные губы…

Когда я закончила, портрет был просто хрупким наброском того, каким он был на самом деле. Леон, живой, был гораздо больше, чем внешность. Это было присутствие. Это была угроза и желание, сгущённые в тишину. Ни одна программа не сможет это уловить. Тем не менее, я сохранила изображение и снова начала поиск.

Я часами просматривала теневые форумы, забытые новостные страницы, полицейские файлы в государственных банках. Я искала пересечения между именами, описаниями, даже случаи с чёрными розами, оставленными на пороге. Ничего конкретного. Ничего, что могло бы сказать мне, кто он такой. Просто больше страха, больше историй о пропавших женщинах, больше глаз, которые, казалось, смотрели на меня из старых заголовков, как будто они точно знали, что со мной.

Когда я посмотрела на часы, время было поздним, и звук лифта в конце коридора заставил меня замереть.

Леон...

Я закрыла ноутбук глухим щелчком. Слишком поспешно. Слишком виновато...

Я глубоко вздохнула и заставила себя улыбнуться. Потому что с этого момента каждая секунда с ним была бы театром, и каждый мой шаг к истине был бы танцем на осколках стекла.

Звук лифта затерялся на заднем плане, приглушенный стенами квартиры, которые казались теснее, чем когда-либо. Все ещё с учащённым сердцебиением я прижала ноутбук к груди, как будто металл мог защитить мои секреты. Я снова села за стол и стала ждать. Я ждала, пока ручка повернётся, его шаги пересекут дверь, взгляд пересечёт меня. Но молчание осталось.

Может быть, это был не он, а просто здание дышало, как всегда, напоминания, что мир снаружи всё ещё существует.

Я снова стала открывать ноутбук с большей осторожностью, пальцы стали менее трепетными, а глаза-более внимательными к деталям. Я вернулась к поиску и уточнила условия. Я больше не искала «Леон», потому что понимала, что это имя, как и всё в нём, может быть просто ещё одним выдуманным слоем. Я начала скрещивать информацию на основе предположений: богатые семьи, молодые наследники, несчастные случаи, пожары... потом я нашла...

Старую статью, датированную более двадцати лет назад, спрятанную в пыльном углу едва функционирующей онлайн-газеты. Дело было коротким, написанным с сухой безличной формальностью:

«Пожар уничтожил резиденцию семьи Кальдеронов. Единственный выживший — младший ребёнок, которому всего восемь лет.»

Фотография была размыта, сделана на расстоянии и показывала то, что осталось от трёхэтажного особняка: скрученное дерево, чёрные стены, окна, проглоченные сажей. Ниже чёрно-белое изображение мальчика. Лицо было достаточно острым, и я почувствовала, как живот опускается.

Полного имени не было. Просто «малыш Л.»

Но черты… черты были его.

Глаза слишком тёмные для ребёнка. Напряженный рот, даже на детском лице. Наклонный подбородок, как будто даже таким маленьким, он уже знал, что мир смотрит на него с жалостью, а он не хочет жалости.

Я продолжала рыться, и нашла только разрозненные упоминания о судьбе семейного состояния, слухи о компаниях, скрывающихся от имени других, отчуждённого дяди, наследства, и о плохо завершённом расследовании. Но ничего о мальчике. Ни фотографии. Ни публичных выступлений. Как будто он исчез в тот день… Или как будто тогда он научился жить в тени.

Я закрыла крышку и прижала руки к губам, чувствуя сухость во рту, сердце трепетало, как будто оно бежало по тупиковому лабиринту.

Леон мог бы быть тем мальчиком. Если бы это было так, человек, который сейчас отмечает меня словами и руками, который исчезает и появляется снова и снова с точностью хищника, возродился из пепла.

Впервые страх, охвативший меня, был не только из-за насилия, которое он мог совершить. Это было из-за тишины, которую он нёс. Из-за травмы, которая, возможно, никогда не переставала гореть внутри него.

Я вспомнила портрет мальчика, и почти неприличная мысль пронзила меня, как лезвие, пропитанное мёдом: а что, если именно поэтому он выбрал меня? Что если он видит во мне сгоревший дом? Ту, что можно любить только пожирая?

Я медленно закрыла ноутбук. Чувствуя тяжесть в голове, чувствуя, как горят глаза, я слишком поздно поняла, что иногда правда не освобождает:

Она приходит, чтобы сковать более изощрёнными цепями, сделанными из перьев и очарования.

Дверь открылась ближе к вечеру, как и всегда: приглушенный звук поворота ключа и его присутствие занимали окружающую среду ещё до того, как его тело переступило порог. Леону не нужно было объявлять о своём прибытии. Он был не из тех, кто входил: он вторгался, даже в тишине.

Я сидела на диване, с уже выключенным ноутбуком, пальцы переплетались на коленях, как будто что-то скрывали, как будто боялись трепетать. Сумеречный свет проникал в комнату с позолотой, которая делала всё медленнее, чувствительнее. И когда он появился, вырезанный на фоне этого света, это было похоже на воспоминание, которое возвращалось, чтобы преследовать меня, или на вопрос, который принял человеческую форму.

Он положил куртку на спинку кресла и несколько секунд смотрел на меня. Я ничего не сказала. Он просто наблюдал за мной, как всегда, как будто ожидал, что я признаюсь в том, что он уже знал и, возможно, знал. Однако то, чего он не знал, чего он не мог знать, было то, насколько это лицо, пересекающее мой взгляд, несло эхо слишком старого образа, образа мальчика перед горящими руинами.

Это был он?

Сомнения обжигали мне горло.

Такой же тёмный, тихий взгляд. Та же самая напряженная тишина, которая, казалось, слишком рано научила его сдержанно защищаться. Я представляла его: маленьким, грязным от сажи, окружённым сиренами, сдерживающим боль так же твёрдо, как он держал подбородок, когда хотел, чтобы я заткнулась.

Мне хотелось спросить.

Ты ли тот мальчик на фотографии?

Ты видел, как умирает твоя семья?

Вот почему ты прячешься от мира и от меня?

Но я не спрашивала.

Потому что спрашивать было бы разорвать то, чего я ещё не знала, хочу ли я разрывать. Потому что, возможно, была болезненная привязанность, и я не знала, смогу ли я пережить мысль о горе того, кто приручил меня так просто. Я не знала, что будет со мной, если вместо страха я почувствую сострадание.