Роковая ошибка княгини
Шрифт:
Получается, это чудовище могло делать добро? Саша озадаченно смотрела на брата и думала, что, кажется, сама виновата в своих бедах. Гордеев желает ей смерти, а всё почему? – потому что она с самого первого дня знакомства дала понять, как сильно его ненавидит! И, что интересно, ни на секунду об этом не жалела!
«Вот так я и буду вечно страдать из-за своих дурацких принципов, – думала она, хмуря брови. – А называла бы его «папочкой» – купалась бы в роскоши сейчас и ни в чём бы не нуждалась!»
Впрочем, за эти мысли ей сразу же стало стыдно. Никогда, ни-ког-да не назвала бы она этого мерзавца отцом, и уж точно не назовёт! И по правилам его играть тоже не будет! Пускай они убьют её лучше, но зато она умрёт честной, верной себе.
Когда доехали до Остоженки, Саша улучила момент и спросила у кучера о Георгии. Ей действительно было интересно, куда это запропастился её старый «друг». На удивление, никакого ответа она не получила, кучер только неопределённо тряхнул головой и распространяться на эту тему не стал. Это показалось Сашеньке странным, но приставать с дальнейшими расспросами она не стала.
Самого Гордеева на месте не оказалось, ещё не вернулся с заседания в министерстве, и Алёна распорядилась, не дожидаясь его, накрыть на стол. Слуги её слушались, любезничали, улыбались и, кажется, ничуть не расстраивались по поводу смены хозяйки. Сашу это покоробило. Она могла легко представить, как Юлия Николаевна точно так же приказывала подать обед всего каких-то пару месяцев назад… И ей они наверняка точно так же улыбались и говорили: «Да, барыня!», «Сию минуту, барыня!». И вот её нет, её место заняла эта красивая сероглазая блондинка без души, а горничным как будто всё равно было, кому подчиняться.
«А что им остаётся, с другой стороны? Вылить на неё тарелку с борщом, как я вылила сок на Ксению? Сказать, что она здесь не хозяйка и приказам её они не подчиняются? И тут же потерять место, оставшись без рекомендаций?» – думала Саша, вяло ковыряясь ложкой в тарелке. Обед был вкусным, просто ей никак не лезла в горло гордеевская еда. А тут ещё как на грех вспомнился сегодняшний завтрак, приготовленный специально для неё, и печальная улыбка тронула её губы…
Алёна о чём-то спрашивала, но Саша словно не слышала, отвечала невпопад, сетовала на саму себя и всё пыталась собраться. Более или менее прийти в себя получилось, как ни странно, с возвращением Ивана Кирилловича. Рядом с этим человеком слабость проявлять Саша не могла никак, да и не до слабости стало, когда он, собрав их всех в своём кабинете, заговорил об усыновлении.
Ей сначала показалось, что она ослышалась.
– Что?! Да всерьёз ли вы это?!
– Александра, веди себя прилично! – попыталась осадить её Алёна, но бесполезно. Тоску Сашину как рукой сняло, рассеянность улетучилась вмиг, сменившись безграничной яростью.
– Да никогда в жизни! – воскликнула она. – Арсений, не дай им себя сломить! Арсений, братишка, у тебя всё ещё есть отец, и он жив, я уверена! Ты Тихонов, а никакой не Гордеев, и этот человек никогда не заменит тебе отца! Прошу тебя, не слушай их, не предавай его памяти, неужели ты не…
– Александра, боже мой, немедленно замолчи! – вскричала Алёна, поднявшись со своего места. – Как ты смеешь так говорить?! Иван Кириллович желает тебе добра, а ты?! Глупое, неблагодарное создание!
Саша словно не слышала её, обращаясь исключительно к брату:
– Сеня, милый, я прошу тебя, не забывай нашего настоящего отца! Эта бессердечная женщина совсем потеряла стыд и делает вид, словно его никогда и не было, но ты-то ведь знаешь, что это не так, Сеня, миленький! Вспомни, как мы катались с горки на Рождество, как лепили снеговиков во дворе, Сеня, вспомни нашего настоящего папу!
Алёна закрыла лицо руками и зарыдала. Не потому, конечно, что её тронули слова дочери, а потому, что она очень боялась за будущее сына. Каких трудов ей стоило уговорить Ивана Кирилловича на усыновление, а эта безумная в одночасье всё испортила?!
Иван Кириллович, в свою очередь, пришёл в бешенство. Во-первых, из-за того, что бессовестная девчонка не желала подчиняться. А во-вторых, потому что она заставила плакать его дорогую Алёну. Этого он уж точно никак не мог ей простить. Поэтому, потеряв контроль, он подошёл к Александре вплотную и наотмашь ударил её по лицу.
Это было, кажется, то единственное, что могло бы заставить её замолчать.
Но только замолчать, а уж никак не сломаться. И особенно приятным оказалось то, что Арсений живо встал на защиту горячо любимой сестры, бросившись между нею и Гордеевым.
– Не смейте поднимать руку на мою сестру! – воскликнул он, встав так, чтобы закрыть её собой в случае, если Иван Кириллович вновь надумает её ударить. В его голосе Саша уловила железные нотки, коих прежде не было, и она поняла – это победа. Победа, несмотря на то, что Гордеев переусердствовал и разбил ей губу.
Сам он, разумеется, уже тысячу раз пожалел о своём порыве. И в ту секунду, когда Алёна посмотрела на него с неимоверным ужасом в глазах, Гордеев поклялся самому себе – он превратит жизнь этой девчонки в ад. Он всё сделает, чтобы она страдала – она это заслужила, потому как ей удалось, кажется, невозможное – внести разлад в их такие идеальные отношения с Алёной.
– Я… я… – с неуверенностью, обычно ему несвойственной, Иван Кириллович посмотрел на свою руку – так, словно она ударила Сашеньку сама, без его ведома, и вновь повернулся к Алёне. – Дорогая, прости, я не должен был!
– Ты не перед той извиняешься, Ваня, – низкий, скрипучий голос прозвучал негромко, но заполнил, кажется, весь кабинет. Саша словно этого не услышала, вытерев кровь с разбитой губы, она с ненавистью посмотрела на Гордеева и сказала:
– Я возьму вашу фамилию только в одном случае – если выйду замуж за вашего сына! Ох, да что же это я, ведь и он тоже от вашей фамилии отказался! И как я вижу, не без причин!
С этой преисполненной яда фразой Сашенька собиралась было покинуть кабинет Гордеева, как обычно оставив последнее слово за собой. Но с неимоверным изумлением обнаружила вдруг некоторое препятствие на своём пути – в дверях стояла женщина. И не просто женщина, а очень даже знакомая женщина: высокая, иссушённая старуха со смуглой морщинистой кожей и чёрными волосами с проседью. Ледяные глаза её впились в Гордеева, на Сашу генеральша Волконская кинула лишь мимолётный взгляд, но вовсе не гневный, а, как ей показалось, одобрительный.
– Ангелина Радомировна, вы не вовремя, – сообщил Гордеев, жутко недовольный, что она стала свидетельницей этой отвратительной сцены. Зато сама Волконская, судя по её лицу, довольна была весьма и весьма.
– Скажи мне, Ваня, а дочь мою ты тоже бил, когда она смела тебе дерзить? – будто между прочим, полюбопытствовала княгиня. – Впрочем, не отвечай. Не хочу ничего знать, – с этими словами она подошла к Александре и к величайшему удивлению последней, протянула ей свой платок. Такой же, как у Мишеля, белоснежный, с золотым вензелем в форме буквы «V». Саша с благодарностью приняла его и приложила к разбитой губе.