Роковая ошибка княгини
Шрифт:
А вот Веру – запросто. Её несказанно удивило это небывалое зрелище, когда та зашла в операционную. И первым делом она поразилась именно этому: да Александра ведь натурально обнимается с ним! А потом Вера догадалась удивиться тому, с какой стати офицерик вообще оказался на операционном столе, когда должен лежать в своей палате, ожидая выписки?
Правда, вспомнив о странном поведении мадам Воробьёвой и заметив перевязанную и загипсованную ногу Владимирцева, Вера всё поняла. Девушкой она была сообразительной. И, заметив Сашу, сидевшую на стуле возле бедного офицера, Вера испытала почти физическую необходимость подойти к ним и тоже сесть рядышком. И тоже обнять молодого, симпатичного мужчину и умолять его продержаться ещё немного, не умирать.
– Саша? – тихонько позвала она, но Александра не отреагировала. Либо слишком крепкий сон, либо и вовсе обморок! Вера подошла ближе, и лишь тогда бедняжка, услышав шум, испуганно вскинула голову – не иначе, испугавшись, что это Воробьёв вернулся раньше времени.
– Вера? Слава богу, это ты! – еле слышно, будто боясь потревожить покой Владимирцева, произнёсла Саша.
– Саша, я к тебе с плохими новостями, – покаянно произнесла Вера, но Сашенька словно не слышала её. Встрепенувшись, она вновь прислушалась к дыханию Владимира – жив ли?! Жив, слава богу, жив! Она облегчённо перевела дух, и только тут до неё с запозданием дошли Верины слова.
– Господи, что? – простонала она в отчаянии. – Серёжа? Что-то с Серёжей?!
– Нет, с графом Авдеевым всё в порядке. Марина Викторовна сейчас у него, – неуверенно отозвалась Вера, только теперь оценив Сашин безнадёжный внешний вид и уже сомневаясь, стоит ли вообще сообщать ей последние новости. Впрочем, назад пути уже не было, и Вера, растерянно покусав губу, сказала: – Никифорова умерла два часа назад. Мне очень жаль, я знаю, ты успела с ней подружиться, и…
Сожалений Вериных Саша не услышала. Сражённая последней новостью, она повалилась без чувств, прямо на холодный больничный пол.
– Юлия Николаевна не могла на такое пойти! – с похвальной категоричностью принялся восклицать Адриан. Дружинин в тот момент подумал с усмешкой, что это скорее Мишель должен был первым кинуться на защиту матери и её светлой памяти, но крестник сохранял обычное спокойствие и сосредоточенно о чём-то размышлял. Со стороны казалось, что его и вовсе происходящее не волнует ни в коей мере – вот до чего он был невозмутим!
Но в душе-то его, конечно, пробуждался самый настоящий вулкан, дайте только время, и вырвется наружу! И ещё эта жестокая усмешка на губах… Что бы она могла означать? И пока Дружинин размышлял над этим, Адриан продолжал распаляться: – Юлия Николаевна была святая, вы слышите, святая! Владислав Палыч, немедленно возьмите свои слова назад!
– Право, Адриан, я ничего не утверждаю, – поспешно заговорил генерал-майор, который боготворил Юлию Николаевну не меньше, чем сам управляющий. – Я лишь пытался судить объективно! После смерти Кройтора, по завещанию Санды всё их состояние отошло ей. Замок, два поместься на берегу Дуная, два автомобиля, огромные конюшни с первосортными арабскими скакунами и много-много всего другого. Одних банковских счетов хватило бы на безбедную жизнь на десять поколений вперёд!
– Она этого не делала! – не унимался Адриан, тряся кучерявой головой. – Говорю вам, она этого не делала! Как бы она его ни ненавидела, как бы ни презирала, но убить… Да ещё так жестоко! И двоих невинных людей вместе с ним! О-о, Владислав Палыч, и думать забудьте! Юлия Николаевна никогда бы не…
– Сам он, однако, тоже за этой постановкой не стоял, – подал голос Мишель, и оба они – и Дружинин, и Адриан, поразились, до чего спокойно он говорил. Будто это не его матушку подозревали сейчас в страшном преступлении! А может, он знал что-то, чего не знали они? Мишель, заметив, как смотрят на него оба собеседника, мельком усмехнулся и продолжил: – Ты говорил, Адриан, что твой дядя души не чаял в Габриеле Гиоане, своём помощнике и правой руке, и ни за что не стал бы его убивать, даже ради того, чтобы инсценировать свою смерть. Да даже если и стал бы! Вы все смотрите, увы, не в ту сторону и думаете не о том. Это не Кройтор хотя бы потому, что Кройтор презирал мою мать и вряд ли стал бы добровольно объявлять себя погибшим, чтобы после его смерти всё наследство досталось ненавистной Юлии Гордеевой. Не так ли?
– Ваши слова не лишены смысла, – не стал спорить Адриан. – Но вы же не хотите сказать, что и впрямь верите в то, что бедняжка Кройтор – жертва кровавой расправы жадной до денег Юлии Николаевны?! Ваше благородие, опомнитесь! Ваша мать была святой женщиной!
– Чья святость не помешала ей украсть двоих детей у "бедняжки Кройтора", – с усмешкой добавил Мишель, и от тона, которым были произнесены эти слова, Адриан громко ахнул.
– Да как вы можете?! Как можете её осуждать?! – он едва ли не подскочил со своего места, как всегда эмоциональный, но Дружинин сдержал его, положив руку на плечо, и заставил вернуться обратно на сиденье. – Михаил Иванович, вы просто чудовищно не правы!
– Я? Адриан, этот якобы благородный поступок разрушил всю её жизнь и, к сожалению, не только её. Ты и представить себе не можешь, какие у всего этого были последствия, – вспомнив о несчастном Антоне Голицыне, Мишель невольно поморщился.
– Она поступила, как считала нужным!
– И из-за её ошибки страдают ни в чём не повинные люди, – жестоко оборвал его речи Мишель. – А если бы она тогда, двадцать пять лет назад, оставила всё как есть, то сейчас была бы жива! И не начался бы весь этот кошмар, и многие были бы куда счастливее, и мы с тобой в том числе.
– Вы будто обвиняете её в том, что её убили!
"Да, потому что она сама, чёрт возьми, в этом виновата!" – очень хотелось крикнуть Мишелю, но он сдержался. И только посмотрел на Адриана прямо, серьёзно и проницательно. О да, он винил её в случившемся. Потому что бедная Юлия Николаевна своей добротой подписала себе смертный приговор. И теперь столько невинных людей страдали из-за её роковой ошибки, и сам он больше других. Как ему не хватало её сейчас! Вот именно в этот момент, как хотелось ему обнять её, склонить голову на её плечо и попросить, наверное, впервые в жизни настоящего материнского совета. Она была бы единственной, кому он мог сказать о своих сомнениях. И, вероятно, единственной, кто смог бы отговорить его от самоубийственной затеи с возвращением на западный фронт. Если бы только она была рядом в тот момент, когда была так нужна…
Но собственному сыну Юлия Николаевна предпочла какие-то призрачные идеалы, которые преследовала всю жизнь. И, в конце концов, за них и погибла, оставив его в полнейшем одиночестве и отчаянии. Вероятно, Адриан прав, она и впрямь думала, что спасает Ксению и Антона, но… к чему привели её добрые поступки, ныне и сказать страшно.
"Этот кошмар когда-нибудь закончится?" – спросил себя Мишель, предвидя очередной поток бурных оправдательных речей от Адриана, но Дружинин не дал румыну ничего сказать и объявил тихо:
– Мы приехали.
Карета и впрямь остановилась.
В доме, который Лучия Йорге снимала у зажиточного купца, их будто уже ждали. Двери были гостеприимно распахнуты, причём настолько гостеприимно, что это неминуемо попахивало ловушкой. Или ещё какой другой бедой. Мишель, например, совсем бы не удивился, увидев несчастную румынку задушенной посреди гостиной. Или расстрелянной в собственной спальне, по традиции проклятого Матея Кройтора.