Чтение онлайн

Кеппель, соответственно, подал сигнал шести своим кораблям организовать погоню с наветренной позиции – с тем, чтобы поставить их в более выгодное положение для поддержки основных сил, если они вступят в бой. Д'Орвилье заметил этот маневр и истолковал его как намерение англичан атаковать арьергард французов превосходящими силами. Поскольку две эскадры отстояли друг от друга на 6–8 миль, он повернул всей эскадрой через фордевинд последовательно (французы – из А в Б), вследствие чего уклонился под ветер, но приблизился к неприятельской эскадре и получил возможность ее лучше видеть (позиции Б, Б, Б). Во время выполнения этого маневра ветер изменился на южный, который благоприятствовал англичанам. Кеппель же вместо поворота оверштагом шел в течение получаса прежним курсом (англичане – из Б в В), а затем повернул всей эскадрой на другой галс и последовал за французами. Это укрепило подозрения д'Орвилье. И поскольку ветер (утром, несомненно, благоприятствовавший англичанам) снова сменился на западный, позволяя им нагнать французский арьергард, он повернул всей эскадрой через фордевинд (из Б в В), придя таким образом на помощь арьергарду, теперь превратившемуся в авангард, и помешав Кеппелю сосредоточить силы для нападения или прорвать эту часть французской эскадры. Обе эскадры прошли, таким образом, мимо друг друга на контргалсах (В) [116] , обмениваясь безрезультатными бортовыми залпами. При этом французы становились на ветер и получали возможность атаковать, однако не предпринимали попыток воспользоваться этой возможностью. Д'Орвилье подал затем сигнал своему авангарду (бывшему арьергарду) повернуть через фордевинд, чтобы пройти под ветер английского арьергарда, который, в свою очередь, был под ветром своих собственных главных сил. Д'Орвилье намеревался оставаться на ветре и атаковать английский арьергард с двух сторон. Но командир этого французского дивизиона, принц королевской крови, не подчинился, и возможное преимущество было утрачено. Английская сторона предприняла такой же маневр. Адмирал авангарда и ряд его кораблей повернули на другой галс, как только вышли из-под огня (Г) [117] , и последовали за французским арьергардом. Но повреждения такелажа, нанесенные большей части английских кораблей, не позволили им повернуть на другой галс, а поворот через фордевинд для кораблей, подходивших с кормы, стал невозможным. Теперь французы ушли под ветер и снова построились в линию, но англичане были не в состоянии атаковать. Так закончилась битва.

Уже упоминалось об интересных особенностях этого безрезультатного сражения. Одна из них состоит в том, что поведение Кеппеля получило полное одобрение, выраженное под присягой перед трибуналом одним из самых выдающихся адмиралов Англии, Джоном Джервисом, командовавшим кораблем эскадры Кеппеля. И в самом деле, трудно представить, что Кеппель мог бы сделать больше. Но недостаток у Кеппеля тактической сметки проявляется в его любопытном замечании во время собственной защиты. «Если бы французский адмирал действительно намеревался вступить в бой, – говорит он, – боюсь, что он не смог бы повернуть свою эскадру на противоположный галс в направлении, с которого подходила британская эскадра». Подобное могло происходить лишь при игнорировании французским адмиралом опасности, которой подвергся бы арьергард французской эскадры, и это тем более любопытно, что, по собственному утверждению Кеппеля, такая угроза от англичан исходила. Видимо, Кеппель думал, что французы будут ждать, когда английская эскадра построится в линию у них на траверзе, а затем атакует их, корабль против корабля, что, по его мнению, соответствовало старым добрым традициям. Д'Орвилье был слишком хорошо обучен, чтобы допустить такое.

Невыполнение герцогом де Шартром [118] , командовавшим во время сражения французским авангардом, приказа повернуть через фордевинд (либо из-за того, что он не разобрался, либо из-за того, что проявил своеволие) ставит вопрос, который все еще обсуждается. Речь идет о том, находился ли командующий эскадрой во время битвы в надлежащей позиции. Если бы д'Орвилье находился в авангарде, он мог бы обеспечить выполнение маневра, которого желал. Из центра же адмирал мог видеть или не видеть, что тоже может быть, авангард и арьергард своей эскадры. Во главе эскадры он мог бы показывать пример в выполнении собственных приказов. Французы к концу войны разрешили эту проблему изъятием командующего из боевой линии и помещением его на борт фрегата. Они руководствовались общепризнанными доводами, что командующий, таким образом, мог лучше видеть маневры своего и неприятельского флота, мог не зависеть от задымленности и случайностей на борту собственного корабля. Учитывалось также, что в этом случае сигналы командующего были бы лучше видны с кораблей его эскадры [119] .

Такую позицию, напоминающую отчасти позицию генерала на суше, менее рискованную для него лично, принял также Хоу в 1778 году. Позднее, однако, и Хоу и французы отказались от этой практики. Нельсон во время битвы при Трафальгаре, ставшей для него последней, был во главе колонны. Сомнительно, однако, имел ли он для этого иной мотив, кроме жажды битвы. Две другие атаки под его командованием были направлены против неприятельских кораблей на якорной стоянке. В обоих случаях он не возглавлял колонны на том разумном основании, что его знание прибрежной полосы было несовершенным и для головного корабля существовала опасность наскочить на мель. Обычная практика эпохи широкого распространения парусного флота, когда дело не касалось приказов об общей погоне, заключалась в том, чтобы адмирал находился в боевой линии, в центре этой линии. Отказ от этой практики Нельсона и Коллингвуда, лично возглавивших свои колонны при Трафальгаре, возможно, имел под собой некоторые основания, и обычный человек скорее воздержится от критики действий флотоводцев такого масштаба. То, что эти два флотоводца, от которых так много зависело, подвергались опасности, очевидно. И если бы был нанесен серьезный ущерб им лично или головным частям их колонн, то отсутствие их руководства сразу же стало бы ощутимым. В такой позиции их роль как адмиралов была бы быстро обесценена в дыму сражения, не оставляя тем, кто следовал за ними, никакого ориентира или контроля над ситуацией, кроме блестящей возможности проявить свою отвагу и героический пример. Французский адмирал указывал, что практический результат от метода атаки при Трафальгаре, когда две колонны спускаются на линию баталии противника под прямым углом друг к другу, состоял в принесении в жертву головных частей колонн ради пробития двух брешей в боевой линии противника. Пока все идет хорошо, жертвы оправдываются, и в эти бреши входят корабли арьергардов каждой колонны, почти неповрежденными, фактически создавая резерв, атакующий потрепанные корабли противника с каждой из сторон разрыва. Далее, идея о резерве наводит на мысль о позиции главнокомандующего. Размеры его корабля таковы, что исключают возможность нахождения его вне боевого порядка. Но если бы все складывалось не так удачно, то должен ли был адмирал находиться в резерве, сохраняя способность управлять им в соответствии с ходом боя, который продлевает ему возможность реально содействовать своим назначением и именем осуществлению весьма полезной цели? Трудность организации любой системы сигналов или посыльных шлюпок (которые в целом могут заменить помощников и курьеров), увеличивается в связи с тем, что корабли, в отличие от сухопутных дивизий, не могут оставаться неподвижными в ожидании приказов, но что они должны следовать определенному курсу при помощи рулевого управления. Эта трудность не позволяет поместить адмирала действующего флота в легкое судно, поскольку в этом случае он становится простым зрителем. В то же время, оставаясь на борту наиболее мощного корабля эскадры, он приобретает наивысшую власть, когда бой уже начался, а если этот корабль находится в резерве, адмирал сохраняет в своих руках власть главнокомандующего до самого последнего момента. «Полкуска хлеба лучше, чем его отсутствие вовсе». Если адмирал не может в силу условий морского боя занимать позицию своего сухопутного коллеги, надо обеспечить ему такую позицию, насколько возможно. Практика Фаррагута после Нового Орлеана и Виксберга на последней, так сказать, стадии его карьеры, когда опыт, вероятно, уже сформировал его взгляды, состояла в том, чтобы вести свой флот в бой лично. Известно, что он очень неохотно, по настоянию разных офицеров, поступился своими убеждениями в этом вопросе в Мобиле, заняв второе место, а впоследствии открыто выражал сожаление, что поступил так. Могут возразить, однако, что сражения, в которых командовал Фаррагут, имели особенность, отличающую их от битв в строгом значении этого слова. В Новом Орлеане (Новый Орлеан был взят северянами 24 апреля 1862 года. – Ред.), Виксберге (тяжелые бои за Виксберг, героически оборонявшийся южанами, шли с 23 мая по 4 июля 1863 года. – Ред.), Порт-Хадсоне (Порт-Хадсон (на Миссисипи, выше Батон-Ружа) был взят северянами 9 июля 1863 года. – Ред.) и Мобиле (бой в бухте Мобила, где были уничтожены корабли южан, происходил 5 августа 1864 года. – Ред.) задача заключалась не в том, чтобы ввязаться в бой, но пройти мимо укреплений, которым флот, по общему признанию, не мог противостоять. И это прохождение совершалось главным образом в условиях обеспеченности лоцманской проводки судов по фарватеру прибрежных вод, о котором Фаррагут, в отличие от Нельсона, был хорошо осведомлен. Таким образом, на главнокомандующего была возложена задача лидерства в буквальном, а также в военном значении этого понятия. Выступая лидером, он не только указывал флоту безопасный путь, но, постоянно держась вне задымления, мог лучше видеть и оценивать предстоящий путь, а также принимать на себя ответственность за курс, который можно было предписывать другим и намечать, но от которого ведомые корабли могли уклониться. Может быть, не все знают, что при Мобиле командиры головных кораблей не только одной, но двух колонн в критической точке пути колебались и недоумевали по поводу цели адмирала. Дело заключалось не в том, что они ее ясно не представляли, но в том, что обстоятельства, по их мнению, сложились не так, как он предполагал. Не только Олден на «Бруклине», но и Крэвен на «Текумсе» проигнорировали приказы адмирала и уклонились от предписанного им курса – с катастрофическими последствиями. Нет необходимости порицать любого из этих капитанов, но напрашивается неумолимый вывод, что Фаррагут безоговорочно прав, когда полагает, что человек, наделенный высочайшей ответственностью, должен в боевых условиях находиться впереди. И здесь следует заметить, что в такие критические моменты сомнений любой человек, кроме особо одаренных интеллектом, стремится переложить ответственность за решение на вышестоящего начальника. И это происходит несмотря на то, что из-за настоятельности случая колебание или промедление может оказаться роковым. Человек, который в качестве уполномоченного начальника будет действовать разумно, в качестве простого подчиненного уклонится от выполнения долга. Мало найдется тех, кто стал бы оспаривать действия Нельсона в сражении при Сан-Висенти. Эта истина убедительно подтверждается тем, что в этот день Коллингвуд следовал непосредственно за Нельсоном в кильватерном строю и не внимал его действиям до тех пор, пока не получил сигнал от главнокомандующего. Однако после получения сигнала он особенно отличился своей рассудительностью и смелостью [120] .

В связи с проблемой операций в сложных навигационных условиях следует вспомнить, что избрание главнокомандующим центральной позиции во время битвы при Новом Орлеане (24 апреля 1862 года. – Ред.) чуть не погубило флагманский корабль из-за темноты и дыма кораблей, шедших впереди. Флот Соединенных Штатов после прохождения мимо фортов едва не оказался без командующего. Теперь, когда упоминание о резерве подсказало ряд соображений, упоминание о проводке судов также вызывает определенные идеи, более широкого свойства, которые изменяют то, что было сказано о нахождении адмирала в резерве. Легкость и быстрота, с которыми паровой флот может менять построение, делают вероятным, что атакующий флот может оказаться почти в самый момент столкновения с неприятельским флотом под угрозой некоторых неожиданных комбинаций противника. Где тогда будет лучшая позиция для адмирала? Несомненно, в том месте строя его эскадры, где он мог бы с большей готовностью провести свои корабли на новую диспозицию или в направлении, которого требуют изменившиеся условия, – то есть в голове эскадры. Представляется, что существует два самых важных момента морского боя. Один определяет способ главной атаки, другой – ввод в действие резерва и управление им. Если первый момент более значим, то второй, возможно, требует большего мастерства, потому что первый способ может и должен применяться по заранее разработанному плану, в то время как второй может (а часто и должен) приспосабливаться к непредвиденным обстоятельствам. Условия морских сражений будущего содержат элемент, которого нет в сражениях на суше, – чрезвычайную быстроту, с которой происходят столкновения и изменения строя кораблей. Хотя войска и могут быть доставлены на поле боя при помощи транспорта на паровом двигателе, они будут сражаться там в пешем или конном строю с постепенной реализацией замысла операции, что дает главнокомандующему время ознакомить кого нужно со своими соображениями (как правило, конечно) в случае изменения атаки противника. С другой стороны, эскадра – сравнительно малой численности и в составе четко определенных боевых единиц – может замыслить важное изменение своего плана, которое ничто не выдаст, пока не начнется его осуществление, длящееся несколько минут. В той мере, в какой эти замечания верны, они указывают на необходимость наличия заместителя командующего, не только полностью осведомленного в планах, но также в руководящих принципах действий своего шефа. Эта необходимость логично вытекает из того, что авангард и арьергард боевого строя могут, в соответствии со сложившейся обстановкой, отстоять далеко друг от друга, а руководство желательно осуществлять в обоих крайних подразделениях эскадры. Поскольку командующий не может лично присутствовать в каждом из них одновременно, наилучший выход – послать своего сведущего заместителя в одно из крайних подразделений. Что касается позиции Нельсона в битве при Трафальгаре, упоминавшейся в начале обсуждения этой проблемы, то следует заметить, что Victory (флагманский корабль Нельсона) не делал ничего, чего не сделал бы любой другой корабль, и что слабость ветра не давала оснований ожидать какого-либо внезапного изменения строя противника. Колоссальный риск, которому подвергалась персона адмирала, чей корабль попал под сосредоточенный огонь боевой линии противника, заставил нескольких капитанов умолять адмирала изменить свою позицию. Такое рискованное поведение осуждалось задолго до этого самим Нельсоном в одном из писем после Абукирского сражения: «Думаю, если бы Богу было угодно и я не был ранен, ни один корабль не ускользнул бы. Но не считайте, что следует винить кого– нибудь во флоте… Я имею в виду лишь то, что если мой личный опыт мог бы служить примером этим людям, то, по всей видимости, всемогущий Господь продолжил бы благословлять мои деяния…» [121]

Тем не менее, несмотря на подобное высказывание, основанное на личном опыте, Нельсон занял во время Трафальгарской битвы наиболее уязвимую позицию, и после гибели командующего последовала любопытная иллюстрация результатов его рокового решения. Коллингвуд сразу же, справедливо или нет, неизбежно или нет, но сохранил планы Нельсона. «Бросайте якорь! Харди, становитесь на якорь!» – произнес умирающий командующий (Нельсон. – Ред.). «Бросить якорь! – сказал Коллингвуд. – Это последнее, о чем мне следовало позаботиться».

15 апреля 1778 года адмирал граф д'Эстен отправился из Тулона к Американскому континенту, имея под своим командованием 12 линейных кораблей и 5 фрегатов. С ним ехал пассажиром на борту посланник, аккредитованный при американском конгрессе, который получил инструкции отклонять все просьбы о субсидиях и избегать явных обязательств относительно завоевания Канады и других британских владений. «Версальский кабинет, – пишет французский историк, – не сожалел о том, что Соединенные Штаты будут иметь под боком причину для беспокойства, которая заставит их ценить альянс с Францией» [122] . Зная о симпатиях многих французов к своей революции, американцы не должны обманываться насчет своекорыстия французских властей. Не следует их винить за это, потому что долг любых властей ставить национальные, в данном случае французские, интересы на первое место.

Д'Эстен продвигался крайне медленно. Утверждают, что он потратил много времени на учения и даже просто впустую. Как бы то ни было, он достиг пункта назначения, Делавэра, лишь 8 июля – совершив двенадцатинедельный переход, причем четыре недели ушло на выход в Атлантику.

Английское правительство знало о его намерении совершить переход через Атлантику. Фактически, как только Лондон отозвал своего посла из Парижа, в Америку были посланы распоряжения эвакуировать Филадельфию и сосредоточиться на Нью-Йорке. К счастью для английских властей, передвижения Хоу отличались большей активностью и систематичностью, чем те, что совершал д'Эстен. Собрав сначала свой флот и транспорты в заливе Делавэр и поспешив затем взять на борт необходимые материалы и припасы, он покинул Филадельфию, как только армия выступила из нее маршем на Нью-Йорк. Десять дней занял выход к устью залива [123] . Но он вышел из него 28 июня, за десять дней до прибытия д'Эстена, хотя более чем через десять недель после того, как тот отправился в море. После выхода в открытое море благоприятный ветер позволил флоту достигнуть в два дня Санди-Хука (мыс, полуостров и бухта с этим названием к югу от бухт Нью-Йорка (Лоуэр– Нью-Йорк-Бей и Аппер-Нью-Йорк-Бей). – Ред.). Война такого не прощает. Эскадра, которую упустил д'Эстен из-за своей медлительности, помешала его попыткам взять Нью– Йорк и Род-Айленд.

Через день после прибытия Хоу в Санди-Хук английская армия достигла высот Навезинк, пройдя изнурительным маршем по Нью-Джерси с войсками Вашингтона, наступавшими англичанам на пятки. К 5 июля англичане вошли в Нью-Йорк при активном содействии английской эскадры. Затем Хоу вернулся назад, чтобы перекрыть доступ в порт французской эскадре. Так как битвы не состоялось, то подробностей его активности приводиться не будет, но в сочинении Экина «Морские битвы» можно найти весьма полное и интересное описание одного офицера о действиях эскадры Хоу. Можно порекомендовать обратить внимание на сочетание энергии, интеллекта, мастерства и решимости, проявленное адмиралом. Перед ним стояла проблема защиты удобных проходов артиллерией 6 64-пушечных и 3 50-пушечных кораблей, против 8 74-пушечных (или более), а также 1 50-пушечного французских кораблей – можно сказать, против сил, вдвое (на одну пятую. – Ред.) превосходящих его собственные.

11 июля д'Эстен бросил якорь у входа в залив, к югу от Санди-Хука и оставался там до 22 июля, занимаясь промером бара (в данном случае подводное продолжение полуострова Санди-Хук, выходящее близко к поверхности воды. Через эту подводную гряду есть два прохода – канал Санди-Хук и канал Амброз. – Ред.) и явно стремясь войти в залив. 22 июля сильный северо-восточный ветер вкупе с сизигийным (т. е. наибольшим) приливом поднял воду на баре до 30 футов (свыше 9 м). Французская эскадра снялась с якоря и начала выбираться на ветер к месту, удобному для прохода через бар. Затем решимость д'Эстена была поколеблена предостережениями лоцманов. В конце концов он отказался от атаки и направился к югу.

Морские офицеры не могут не разделить сомнения моряка в связи с рекомендациями лоцманов, особенно когда речь идет о прибрежных водах, незнакомых ему. Но такая солидарность не должна ослеплять их в отношении оценки характера высшего типа. Пусть кто-нибудь сравнит поведение д'Эстена у Нью-Йоркского залива с действиями Нельсона в сражении у Копенгагена и в Абукирской битве или поведение Фаррагута в боях при Мобиле и Порт-Хадсоне, и станет предельно ясно, что француз как военный лидер, руководствующийся исключительно военными соображениями, уступает им. Нью-Йорк являлся самым центром власти здесь англичан, его падение не могло не приблизить окончание войны. Отдавая справедливость д'Эстену, нужно, однако, вспомнить, что ему следовало взвесить не только военные соображения. Французский адмирал, несомненно, получил инструкции, похожие на те, что получил французский посланник, и он, вероятно, полагал, что падение Нью-Йорка ничего не даст Франции, кроме замирения Америки и Англии, что, в свою очередь, даст возможность англичанам обратить всю свою мощь против его собственной страны. Даже менее важных соображений было бы достаточно, чтобы настроить французского адмирала против рискованной проводки эскадры через бар.