Чтение онлайн

Пока они бесшумно пересекали озеро, зоркий взгляд проводника обнаружил, что поднятую ветром рябь рассекает ширящийся клин, — видимо, там плыл какой-то крупный зверь, возможно, что и олень. Отлично! Куонеб заработал веслом энергичнее, каноэ полетело стрелой по водяному следу, и через три-четыре минуты они увидели крупное тёмное существо, которое напрягало все силы, чтобы уйти от надвигающегося каноэ. Туловище его было почти скрыто водой, а голову не увенчивали рога. Непонятный зверь! Ван не спускал с него глаз, судорожно сжимая двустволку, но тут каноэ нагнало пловца, он исчез под носом, а секунду спустя перевалился через борт и оказался на редкость крупным, совершенно чёрным пеканом!

— Ножом! — крикнул Куонеб, вне себя от ужаса, что Ван выпалит и продырявит каноэ.

Пекан, шипя и ворча, как медведь, ринулся на молодого адвоката.

Ван схватил нож и вступил в бой, но что это был за бой! Отбиваясь от свирепого противника, он снова и снова бил его длинным лезвием. Только пекан был словно выкован из железа. Нож вновь и вновь соскальзывал с его тела, не причиняя ему ни малейшего вреда, или упирался в мех, а свирепый быстрый зверь тем временем, извиваясь, прыгая, кусаясь и царапаясь, успел нанести человеку несколько чувствительных ран. Нож бил и бил, но всё без толку, и пекан словно всё больше наливался силой и злобой. Он вцепился в ногу Вана чуть ниже колена и, рыча, повис на ней, как бульдог. Ван ухватил его обеими руками за шею и начал душить. Пекан разжал челюсти и отпрыгнул, намереваясь возобновить нападение, но тут Куонеб, воспользовавшись тем, что противники на миг разъединились, обрушил на нос пекана лопасть весла. Пекан перекувырнулся через голову, Ван, не разобрав, что произошло, рванулся в сторону, подальше от его челюстей, каноэ перевернулось, и все трое очутились в воде.

К счастью, каноэ тем временем снесло к западному берегу, где вода доставала Вану только по шею, и он побрёл к пляжу, буксируя за хвост мёртвого пекана, а Куонеб плыл, держась за весло, и тянул за собой каноэ.

На берегу Куонеб нашёл палку и воткнул её в песок, чтобы вернуться утром за ружьями. После чего оба молча забрались в каноэ и поплыли назад.

Утром благодаря палке они точно определили место катастрофы и извлекли со дна двустволку Вана, а затем и его замечательный нож. К общему изумлению, выяснилось, что всё время, пока Ван бил и колол, лезвие покоилось в своих роскошных круглых ножнах из толстой кожи, украшенных медными бляхами.

В каноэ или в лесах Рольф постоянно ощущал своё превосходство над Ван Кортлендом, но зато уступал ему первенство в долгих разговорах у костра или в новой хижине Вана, куда Куонеб заглядывал редко.

Наиболее любопытны были его рассказы о Древней Греции и современном Олбени. Ван Кортленд отдал немало сил и времени изучению древнегреческого языка, а потому, заметив неподдельный интерес Рольфа, увлечённо рассказывал ему о древних Афинах и содержание «Илиады», нередко принимаясь декламировать звучные гомеровские стихи. С некоторым удивлением Рольф, не понимавший ни слова, обнаружил, что слушает как заворожённый. Потом он объяснял:

— Что-то есть в них настоящее. Так и слышишь, что вот люди идут в битву и творятся какие-то великие дела.

Олбени и местная политика также давали пищу для размышлений, а особенно жизнь в губернаторской резиденции с её противоборствующими партиями и вечными интригами, как политическими, так и светскими. Рольфу всё это представлялось ужасно смешным и нелепым. Возможно, потому, что Ван Кортленд нарочно многое выставлял в забавном свете. Рольф же вслух недоумевал, как могут взрослые и вроде бы разумные люди тратить время на такие вздорные пустяки и детские игры, какими он считал светские условности. Ван Кортленд улыбался его словам, но долгое время ничего не возражал.

В тот день, когда хижина Вана была закончена, её новоиспечённый владелец, подходя к дверям вместе с Рольфом, посторонился, пропуская его вперёд.

— Чего вы остановились? Входите же! — с недоумением сказал Рольф.

— После вас, — услышал он учтивый ответ.

— Это зачем ещё? Входите! — В голосе Рольфа смех мешался с досадой.

Ван Кортленд приподнял шляпу и вошёл.

Прикрыв за собой дверь, Рольф повернулся и сказал:

— На днях вы говорили, что для всей этой чепухи есть свои причины. Так объяснили бы! А по-моему, никакого толку от таких ужимок быть не может. И не для того мы за независимость воевали, чтобы шляпы перед кем-нибудь снимать! Ну, в церкви — это я ещё понимаю.

Ван Кортленд засмеялся:

— Поверьте, все светские манеры и обычаи когда-то родились из требований здравого смысла, но, за немногими исключениями, сохранились и после того, как причина их появления исчезла. Ну, как пуговицы на хлястике. Нашивали их для того, чтобы пристёгивать к ним полы кафтана, когда надо было взяться за шпагу. На шпагах больше никто не дерётся, и никто их не носит, но пуговицы остались. А снимать шляпу или не снимать — важно, что вы в это вкладываете. И если так принято в обществе, ничего унизительного тут для вас нет. Во времена странствующих рыцарей в любом чужаке видели возможного врага, да почти всегда он врагом и был. В доказательство мирных намерений поднимали правую руку так, чтобы все видели: оружия она не сжимает. Поднимали повыше, чтобы её было видно на расстоянии полёта стрелы, а затем в изъявление дружбы откидывали забрало. Разбой на больших дорогах не прекратился и после того, как рыцари перестали носить латы, а потому для той же цели служил тот же жест. Только теперь снимали шляпу. Тот, кто этого не делал, либо выражал презрение к встречному, либо таил враждебные замыслы, либо вёл себя как грубиян и невежда. Вот почему во всех цивилизованных странах мужчины приподнимают шляпы в знак взаимного уважения и доверия.

— Да-а… Похоже на дело. Но вы-то почему приподняли шляпу, когда сейчас вошли в дверь передо мной?

— Потому что дом принадлежит мне и вы мой гость. Хозяин же обязан держаться с гостем обходительно и во всем уступать ему первое место. Раз я разрешил вам открыть передо мной дверь и тем самым как бы поставил вас на место моего слуги, то должен был выказать вам своё уважение.

— Хм! Значит, старик Силванн прав: судить надо с оглядкой, а не как заряженный капкан: чуть тронь — и захлопнется. Ещё он говорил: чем дольше человек живёт, тем меньше со своим суждением вперёд лезет, а коли вещь какая долго живёт, значит, основа у неё добрая.

Ван вышел из своей хижины на рассвете. С холма доносились размеренные удары — там-та, там-та — и протяжные звуки:

— Что он там делает, Рольф?

— Встречает солнце.

— А что значит его песня, вы знаете?

— Да ничего особенного. Просто: «О ты, ходящий по небу, приветствую тебя!»

— А я и не знал, что у индейцев есть такие обычаи. Ну просто как в Древнем Египте жрецы Осириса встречали солнце. Его кто-нибудь научил? Я имею в виду — какой-нибудь белый.

— Нет. У индейцев так исстари водится. У них есть по песне почти на все случаи — и для восхода, и для заката, и для восхода луны, и для того, чтобы охота была хорошей. И на случай, если они больны, или едут куда-нибудь, или у них на сердце тяжело.

— Удивительно! Мне и в голову не приходило, что они настолько схожи с нами. Я привык думать, что все индейцы — тупые дикари, которые охотятся, чтобы набить брюхо, а потом спят, пока их снова не разбудит голод.

— Хм! — Рольф усмехнулся. — Значит, и вы торопитесь с суждениями, как заряженный капкан!

— А мои песни ему было бы интересно послушать, как вы думаете?

— Попробуйте. А если он их слушать не захочет, так я послушаю.

Вечером у костра Ван начал петь народные баллады. Его красивый баритон на музыкальных вечерах в Олбени приносил ему неизменный успех. Рольф наслаждался, Скукум с чувством подвывал, а Куонеб сидел неподвижно, пока певец не умолк. Он ничего не сказал, но Рольф решил, что пусть маленькая победа, но одержана, и, пытаясь закрепить её, попросил:

— Куонеб, вот твой том-том, ты не споёшь песню вабанаки?