Чтение онлайн

Так без Предславы прошёл весь Велик пост, встретили Пасху, после Красную Горку и Троицу. А там не за горами была и Русальная неделя, когда должны были увезти в Чернигов молодую княжну Саломею Романовну.

Феодора день ото дня делалась всё грустнее, и, глядя на неё, Роман порой мучился угрызениями совести. Всё же не был он зверем, как думали о нём его враги, - не львом рыкающим, не крокодилом кровожадным - был он князем и человеком. Как князь, понимал он, что не нужна ему такая княгиня, как Предслава, что она враг ему и его делам, и как князь же понимал, что лишь сильному князю простится такое своеволие, а слабый должен держаться за родство с киевскими князьями. Но как человек он знал, что не жизнь ему с нелюбимой, что мешает она его человеческому счастью, - и как человек же осознавал, что строит своё счастье на несчастье дочерей. Если бы умерла Предслава при родах иль иная какая тяжкая болезнь приключилась с нею - он бы меньше мучился сомнениями. Понимал и принимал, что так надо, - и не хотел понять и принять.

Перед свадьбой все сбились с ног. Княжну снаряжали в дальний путь. Сваты, долженствующие сопровождать невесту к жениху, уже несколько дней жили на подворье, а князь собирал дары, отправляя с дочерью знатных бояр. Кроме пяти возов приданого, вели за свадебным поездом полсотни коней, отдельно везли дары Ярославу черниговскому и отцу жениха Всеволоду Чермному. Подумав немного, присовокупил Роман ещё и белого кречета-шестокрыльца, которого когда-то вручил ему трипольский воевода Рядило.

Увезли Саломею. Схлынула суета, наступило затишье. Предслава ничего не знала о свадьбе младшей дочери - не поскакал в тот день гонец в монастырь, не передал княгине вестей, не привозили её проститься с Саломеей. Вместо неё плакала, провожая сестру, Феодора. И, оставшись одна, день-деньской сидела она в девичьей, заливалась горючими слезами.

Роман пробовал заходить к ней. Феодора принимала отца с распухшим от слёз лицом, сидела на лавочке, сложив руки на коленях.

–  Будя слёзы попусту лить, - увещевал Роман.
– По сестре, что ль, тоскуешь аль самой замуж охота?

–  За матушку боюсь, - вздыхала Феодора.
– Сердце беду чует… Скажи мне правду, батюшка! Что с нею? Ты ведь всё ведаешь!

–  Не Бог я, чтоб всё ведать, - отговорился Роман.
– А мать твоя, надо думать, во Вручий подалась, к своему отцу погостить.

–  Тогда почему нет от неё весточки? Ведь сколько времени уже прошло! Жива ли она? Иль подстерегли её на дороге лихие люди, а ты про то не ведаешь?

После похода галичан много развелось на дорогах шалого люда, но по берегам Стыри они не озоровали - Ингварь луцкий, Романов подручник, дело своё знал и дружина его всех татей карала сурово.

–  А мне сон намедни снился, - продолжала Феодора, - будто иду я по чистому полю. Снег лежит, из-под снега трава растёт. Иду босая, а мне не холодно. И вот бегут волки - семеро серых, а восьмой белый. Подбежали они, я их и спрашиваю: «Куда бежите, волченьки?» И белый мне отвечает: «Бежим мы, девица, в чисто поле, на курган. На том кургане ждёт нас почестей пир - зарезанная там лежит княгиня». …Ой, как же я побежала!
– Феодора всплеснула руками.
– Ветер поднялся, холодно стало, ноги мои мёрзнут, а я всё бегу. Уж и темно вокруг, уж и волки отстали, а я всё бегу, бегу. До кургана еле добралась. И верно - лежит на снегу женщина, в матушкином сарафане. Я к ней кинулась - а это и впрямь она. Лицо уж заледенело, всё вокруг в крови, а в груди торчит твой, батюшка, нож!..

Роман поднялся.

–  Пустой твой сон, - сказал резко, как оборвал.
– Успокойся и помолись, чтоб Богородица таких снов боле не насылала.

Дочь хотела ещё что-то сказать, но он уже вышел.

Мрачен и задумчив он был в тот день. Правду сказать, думалось ему иногда - а что, как подослать верного человека, а после прилюдно его покарать, дескать, мстит князь за убиенную жену свою. Но, высылая Предславу в монастырь, он ещё не думал об этом. А как сейчас это совершить? В монастырь кого ни на есть заслать? Так всем ясно будет, чья рука нож направляла.

…Сон дочери оказался в руку. На другой день приехал на княж двор сам епископ Успенского Собора владыка Арсентий.

Был он немолод, хворал часто и из владычных палат мало куда выезжал. Последний раз служил на Троицу, а по простым дням доверял вести службу молодому попу Левону.

Успенский Собор ставил отец Романа, Мстислав Изяславич, в нём его отпевали, в нём венчался с Предславой Роман, в нём крестили его дочерей. Роман никогда не забывал внести что-либо в дар, заказывал для него книги. Он и сейчас привычно подошёл под благословение, но епископ сердито застучал посохом об пол.

–  Не в гости приехал я к тебе, Романе, - засверкал он очами, - а суд над тобой вершить!

Голос у епископа был надтреснутый, слабый, сейчас прорезались в нём визгливые бабьи нотки, и Роман не испугался.

–  Почто суд?
– сдвинул он брови.
– Али я тать какой?

–  Хуже татя ты, - наступал Арсентий.
– Князь людям своим отец, а ты неправедно живёшь! Всё мне ведомо! Дошли до меня вести о делах твоих тёмных. О том, како творишь ты блуд, безродную девку к себе на ложе ввёл, а жену, Богом данную, венчанную в храме Божьем, матерь твоих дочерей, со свету сживаешь! Молчал я, когда ты к ляхам неверным бегал, молчал, когда супротив тестя своего восставал, когда с врагами его сносился. А ныне переполнена чаша терпения! Берегись, княже, как бы не исполнилось Высшее правосудие! Оглянись вокруг - не таков ли был Владимир галицкий, сосед твой. Имея законную жену и сынов от неё, призвал на ложе своё попадью, отобранную от живого мужа. Княгиню уморил, с попадьёю жил во грехе, прижил с нею детей - за то ныне и карает его Господь. Законные его дети, княжичи, на чужбине померли, поповичам его стола не видать, а сам он помирает! Страшись, Романе, его судьбы! Отрекись от беззакония, покайся в грехах!

Долго и красиво говорил Арсентий, но князь был твёрд.

–  Не поповна Анна Исаакиевна и не брал её я от мужа, - холодно отмолвил Роман.
– И не девка она - боярышня старого рода. Из боярышень тоже княгини выходили…

–  А через тех княгинь потом князьям погибель приходила! Вспомни Улиту Кучковну!

–  Ты меня не шибко пужай, отче, - отмахнулся Роман.
– Я своих бояр в кулаке держу, супротив меня ни один не встанет. А ты, понеже, чем меня хулить, лучше подсоби - надумала моя жена схиму принять, желает от мира уйти. И посему хощу я развестись с нею и жениться сызнова.

–  Никогда!
– отшатнулся Арсентий, замахнулся посохом на князя.
– Никогда не будет в сём моей помочи! Что хошь, делай, а не потатчик я тебе в твоих тёмных делах! И не будет тебе моего благословения! И вечное проклятье тебе и роду твоему!

Он уже поднял руку, чтобы проклясть Романа, но взглянул в побелевшие страшные глаза князя - и что-то надломилось в старом епископе. Не то слабое сердце не выдержало, не то обуял страх, но дрогнула рука, и Арсентий пошатнулся, тяжело оперся на посох, чтобы не упасть. Палата качнулась перед глазами.

–  Эй, люди!
– крикнул Роман.

Бледного, едва не обеспамятовавшего епископа на руках вынесли из терема - слабым голосом он шептал, что даже умирающим не останется под этими стенами. Говорил он и ещё что-то, и ловившие обрывки этих речей отроки потом с опаской косились на князя. Но Роману было хоть бы что. Проводив епископа, он пал на коня и поскакал к Анне.

Шелестела листвой росшая на княжьем дворе берёза, весело свистела в её ветвях серая птаха славка. Солнце дарило земле тепло. Начиналось благодатное лето шесть тысяч семьсот седьмого года, 1199 по новому летоисчислению. На опушках рощ девушки водили хороводы, завивали на Троицу венки, кумились, пели песни. Но не радостно было в белокаменном княжьем терему. Светлыми весёлыми днями начала лета умирал галицкий князь Владимир Ярославич.