Чтение онлайн

–  Ах ты, пёс! Почто девок портишь, сучий потрох? Остолбеневшие девки разинули рты, шарахнулись в стороны, а парень застыл выпучив глаза и сдуру не сдержал языка, ответил:

–  Почто лаешь меня, боярин? Я добро твоё стерегу…

–  Добро?
– Вмиг найдя виноватого, Остамир рванулся к нему, вскидывая над головой посох.
– Добро он стережёт! Эй, люди! Хватайте его!

Завизжав, девки ринулись врассыпную. Парень устоял, увернулся от боярского посоха, и это ещё пуще взбесило Остамира. Так-то его слуги слушаются! Так-то прилежны и покорливы!

–  Запорю собаку! Насмерть запорю!
– орал он.
– Хватайте его, люди!

Со всех сторон сбегались челядинцы. Отроки на ходу удобнее перехватывали копья.

Парень ткнулся туда-сюда, кого-то сбил с ног, от чьего-то кулака увернулся, но на него навалились скопом, повалили наземь, содрали дружиничью свиту, заломили руки и поволокли на конюшню - пороть.

Кат [40] долго с оттягом хлестал жилистое, совсем мальчишечье, тело. Отрок сперва извивался на козлах, скрипя зубами, потом, когда кнут рассёк кожу и во все стороны полетела кровь, застонал, заплакал, но скоро потерял сознание.

Кат ещё несколько раз ударил неподвижное тело, потом осторожно опустил кнут, подошёл и за вихор приподнял его голову. Глаза отрока закатились, рот приоткрылся. С первого взгляда не разберёшь, дышит или нет.

–  Кажись, помер, - сказал кат, оборачиваясь к боярину.

Остамир стоял у порога конюшни, опираясь на посох. Услышав слова ката, он недовольно поморщился, но кивнул, веля отвязывать окровавленное тело.

Словно долгий сон, промелькнули последние года. Жил Роман на Волыни, судил и рядил, пировал с дружиной, бил зверя на охоте, дважды ходил с ляхами на ятвягов - те совсем осмелели, их князьки собирали дружины и нападали на приграничные русские поселения. Два года назад наезжал в гости великопольский князь Мешко с сынами. Двоих из них он схоронил - в позапрошлом году помер средний сын, по отцу названный Мечиславом и в прошлом нежданно-негаданно скончался старший, Одон познаньский, оставив сына Владислава. Сейчас у Мечислава были свои заботы - умер, наконец его брат, Казимир Справедливый, и он начал борьбу за власть. Дети Казимира были ещё малы - Лешеку едва миновало шесть лет, его брату Конраду не было четырёх. Много воды утекло и в других странах - умер король Бэла, оставив страну в руках двоих сыновей, Имре и Андраша. Утонул во время крестового похода Фридрих Барбаросса, помогавший когда-то Владимиру Ярославичу галицкому.

Многое переменилось и на Руси. Сам Роман весной схоронил брата - последние годы стал слабеть Всеволод бельзский. Зимами становилось ему худо, летом вроде бы отходил, а тут застудился на охоте и в самом начале Великого Поста умер. Осиротевших сыновцев Роман не тронул, оставил им Бельз, но вздохнул облегчённо и завистливо. Умер брат, давний его соперник за Владимир-Волынский. Но оставил сыновей - радость, в которой Роману было отказано.

Тихо они жили с Предславой. Подрастали у них две дочери, Феодора и Саломея. Девочки росли послушными, красивыми, и боярыни уже шептались по углам о женихах. Но самому князю, а пуще всего княгине было больно слышать эти речи. Как ни молилась, к каким только знахаркам не бегала Предслава, оставалась она бесплодной. А годы уходили. Была она ещё молода, и только тридцать минуло, да Роман разменял пятый десяток и грезил о сыновьях. Пока терпел, пока надеялся, ждал, но понимала Предслава - ненадолго хватит его терпения.

Когда Рюрик дал ему Поросье, воспрянул Роман духом. Словно пробудился от долгого тяжкого сна. Разом вспомнились все его думы и мечты - не только половцев усмирить, но и ятвягов раз и навсегда отучить воевать, усадить на землю, заставить пахать и сеять, расширить границы Волынской земли. А там - чем черт не шутит!
– снова поманит к себе Галич. Только теперь будут у него полки, будет сила, против которой не устоят сыновья короля Бэлы. Не до того отрокам - друг с другом бы разобраться. И забытая мечта - Киев!
– снова засияет впереди.

Не о себе уже - о Руси думал Роман. О том, как изменит он жизнь. И вдруг…

Никогда ещё не переживал Роман такой обиды. Вместо пяти богатых поросских городов - один Полонный в Погорине, из-за которой и без того шли жаркие споры с Турово-Пинской землёй.

Ночью он не спал. Лежал в темноте, смотрел на тускло мерцающий огонёк лампады над иконой. Рядом, свернувшись калачиком, лежала Предслава. Она тоже не спала, но, прислушиваясь к дыханию мужа, дрожала от страха. В гневе сегодня Роман разрубил мечом лавку, и она заранее боялась за отца.

Устав лежать, Роман вставал, ходил, шлёпая босыми ногами по вощёным половицам, из угла в угол, потом опять ложился. Предслава, улучив миг, пробовала придвигаться ближе, но он скидывал с себя её руки:

–  Пошла прочь, постылая.

–  Да за что же? За что же ты со мной так?
– шептала Предслава.
– Чем же я тебе не потрафила?

–  Батюшка твой… пёс поганый…

–  Не трожь его! Он-то…

–  Молчи!
– Роман, только прилёгший, опять вскочил.
– Слышать про него не могу! Со Всеволодом сговорился. Нарочно супротив меня замышляет…

–  Да что ты такое говоришь-то?
– Предслава села на постели. Длинная взлохмаченная коса её змеёй скользнула с груди.
– Не мог батюшка того… Не хотел он!

–  Не хотел? А крестное целование кто порушил? Поил меня на Горе, клялся… Иуда проклятый! Отольётся ему!
– Не смей!
– не выдержала Предслава.
– Он великий князь, а ты…

–  А я его… х-холоп?
– Рассердившись, Роман опять начал заикаться.
– Т-т…т-ты… Я не х-х… Н-н-ник-когда не б-был и не б-б… Дура!

Предслава вздрогнула, как от пощёчины. Лицо Романа пошло красными пятнами, глаза горели углями, и княгине представилось, что перед нею сам дьявол. Испуганно пискнув, она вжалась в угол, осеняя себя крестным знамением.

Роман с презрением посмотрел на перекошенное страхом, белое лицо жены, сплюнул и вышел вон.

На другой день сидел во главе боярского совета бледный, злой и невыспавшийся.

Чуя его гнев, бояре притихли. Когда их созвали в палату и они увидели глаза князя, многие перепугались - а Не всплыли ли их старые грехи. Семьюнок так вовсе начал креститься и читать по себе отходную. Вячеслав Толстый заохал и грузно осел на лавке. Порядком помятый боярин Остамир был единственным, кто ведал причину княжьего гнева и надеялся только, что на сей раз пронесёт.

Роман ещё задыхался от гнева, а потому говорил медленно, до белизны стискивая пальцами подлокотники.

–  Призвал я вас сюда, мужи володимерские, - начал он, еле шевеля скулами, - дабы сообщить вам, что тесть мой Рюрик киевский оскорбил меня - отняв по крестному целованию на снеме полученные города… дал мне замес-то них… малый удел. Сам же нарочно крамолу сковал и отнятый у меня Торческ… сыну своему… Ростиславу… - передохнул, сцепив зубы, но про Всеволода Большое Гнездо поминать не стал.
– Я за обиду спуску давать не намерен. Како аукнется, тако и откликнется. А посему думайте, бояре, как отплатить за обиду.