Чтение онлайн

На половине княгини в тереме всегда тишина и покой. Сюда глухо долетают голоса внешнего мира, смутно слышатся разудалые песни пирующей в сенях дружины и топот чужих ног. Не слышно громов, не блещут молнии. Сидят по лавкам мамки и ближние боярыни, вышивают бисером и скатным жемчугом покровы и обетные убрусы для божьего храма, слушают, как читает им вслух молодая боярышня Рогволод овна жития святых. Потрескивают, оплывая, свечи, мягко журчит девичий голосок. А надоест - кликнут дворовых девок-песельниц, велят петь или сказывать сказки и старины.

Любила такие вечера Предслава. Сама она была не больно-то мастерица вышивать, но сидела с боярынями, слушала чтение и песни, внимала сказкам и бабьим сплетням. Иногда приводила в светёлку монашек, подолгу беседовала с ними и, отпустив, выносила дары - узорчатый платок, убрусец, а иногда колты и ожерелья. Смущались монашки, принимая мирские дары, а княгиня после таких встреч ходила успокоенная - каждая обещала молиться за неё, дочерей и мужа.

О муже были все помыслы Предславы. Как воротился ясен сокол из похода на ятвягов - словно подменили Романа. Жив был и здоров, ни единой царапинки, привёз жене и дочерям в подарок россыпи янтаря, что нашли в ларях в одной деревеньке. Но на том и кончилась его забота - на другой день уже, отпировав, уехал на охоту и с той поры в терему бывал наездами, да и то всё больше с думцами да с дружиной. Пировал до поздней ночи. Предслава часами терпеливо ждала мужа на ложе, не дождавшись, засыпала.

Ясное солнышко заглядывало в оконце, ложилось на чисто вымытые и натёртые воском половицы жёлтыми пятнами. Как оглашённые, орали под окном воробьи, почуяв близкую весну. Из сада вторила им синица. Боярыни спокойно шили - стежок за стежком, - а Предслава следила, как вышивает старшая дочь, Феодора.

–  Как ты перловины [48] тесно нижешь! Узор-то не поломается?

Феодора споро тыкала иголкой, вышивая жемчугом покров для иконы. Стежки у неё получались маленькие, красивые, и уже сейчас многие боярыни ахали, глядя на работу княжны.

–  Добрая будет мастерица, - с улыбкой говаривали они.

Предслава гордилась дочерью. Замечая, что княжна устала, велела отложить шитье и придвигала к ней книгу, веля читать. Сама она грамоте едва разумела - отец её, Рюрик, будучи начитан, считал, что дочерям сие не помешает, и зело сердился, когда Предславе не давалась трудная наука. Не желая огорчать родителя, Предслава, став волынской княгиней, стала учить дочерей грамоте.

Роман не вмешивался. Правда, узнав, что княжны читают жития святых и учат наизусть Псалтырь, тихо улыбался. К девочкам он относился равнодушно, видел в них лишь невест для сыновей соседних князей и, сосватав Феодору, придирчиво выбирал жениха для Саломеи.

Что до самой Предславы, то она больше любила Феодору - может быть, из-за того, что девочка была как две капли воды похожа на неё, может быть, из-за того, что чуть не потеряла дочь в прошлом, когда Роман отправил трёхлетнюю девочку в Галич. Над Саломеей, которая всегда была под боком, княгиня так не тряслась. И сейчас младшая княжна где-то бегала с мамками и няньками, а Феодора сидела подле матери.

Отложив вышивание, Феодора стояла перед лежавшей на высокой подставке толстой книгой и, морща лобик, прилежным голоском читала:

–  «Если женщина даст обет Господу и положит на себя зарок в доме отца своего, в юности своей, и услышит отец обет её и зарок, который она положила на душу свою, и промолчит о том отец её, то все обеты её состоятся, и всякий зарок её, который она положила на душу её, состоится… Если же отец её, услышав, запретит ей, то все обеты её и зароки, которые она возложила на душу свою, не состоятся, и Господь простит ей, потому что запретит отец её…»

Под оконцем послышались громкие крики - дети дворовых людей играли в снежки. Где-то там раздавался и задорный визг Саломеи - слышно было, как покрикивали мамки, унимая мальчишек и урезонивая княжну не драться. Прислушиваясь к звонким детским крикам, Предслава рассеянно следила за старшей дочерью, невольно сравнивая её с младшей.

Прямая, худенькая, хрупкая Феодора стояла перед раскрытой книгой. Тёмная, материнская, косица лежала между острых лопаток, подол домашнего летника обвивал тонкие девичьи ножки. Водя дочерей в баню, Предслава не переставала дивиться - насколько они не схожи. Феодора была бледной и худощавой, Саломея же лучилась здоровьем - румяная, крепкая, в отца. Дай ей волю - скакала бы на коне. «А что, - внезапно подумала Предслава, - и поскачет! Ежели отец не доглядит». Но Роману было не до семьи.

Детский визг откатился куда-то за угол терема. Предслава встрепенулась - ей показалось, что снаружи послышался топот коней. Она резко встала. Феодора, чутко ловившая настроение матери, мигом прекратила чтение. Боярыни, втихаря задремавшие в тишине, встрепенулись.

Послышался топот быстрых ножек, и, всем телом распахнув дверь, в светёлку влетела румяная с мороза растрёпанная Саломея.

–  Батюшка приехал!
– завопила она с порога.
– Мама!

Лредслава охнула, прижимая руки к груди, и бросилась навстречу мужу. Саломея обогнала её, выскочила к отцу первая.

Роман вспотел от скачки и разоблачался на ходу. Сбросил на руки старому дворскому Тимофею корзно и подбитый мехом опашень, забросил шапку и рукавицы, на ходу расстёгивал позолоченные пуговицы нижнего кафтана.

–  Батюшка!
– прыгнула навстречу Саломея.

Роман успел подхватить дочь на руки, подержал немного и поставил на пол, в который раз пожалев, что она родилась девкой. Ей бы косы остричь да переодеть - совсем бы мальчишка. И почему Предслава не родила ему сына?

Княгиня переступила порог, остановилась, опустив руки. Саломея льнула к отцу, теребила плеть, один раз коснулась пальчиком ножен меча. Роман мягко отстранил дочь, шагнул к жене.

–  Феодора где?
– спросил.

–  В светлице. Позвать?

–  Не надо.

–  Ты… надолго?
– Лицо Предславы омрачилось. Отец не хотел видеть свою дочь. Рюрик, будучи ещё князем вышегородским, всегда находил хоть малый час, чтобы побыть с дочерьми.

–  Не ждали?

Догадавшись, что отец с матерью сейчас начнут ссориться, Саломея выскользнула вон. В светлице Феодора опять занималась вышиванием. Посмотрев через плечо сестры на её работу, Саломея тихо села в уголке. Сестре хорошо. Её любит мать. А Саломею не любит никто.

Вместе с первыми оттепелями нагрянула разгульная весёлая обжорная Масленица. Природа расщедрилась - всю неделю с ярко-синего, совсем весеннего неба ярко полыхало солнце, птицы кричали так, что закладывало уши, под стрехами крыш выросли длинные сосульки. Мальчишки отламывали их и грызли льдинки.

Владимир-Волынский гулял целую седьмицу. В дом доме, даже самом бедном, в эти дни пекли блины - с ягодами, с мёдом, с мясом, с творогом и сметаной. В печи румянились караваи. Столы ломились от еды и питья. Ходили друг к другу в гости, угощались, вечерами устраивали посиделки, гуляли и пели песни до поздней ночи.

В последний день Масленицы ударил лёгкий морозец - зима словно предчувствовала, что скоро её погонят прочь, и напоследок злилась. Но это не остановило горожан. Над высоким берегом Гучвы раскинулось весёлое гуляние. Празднуя, князь велел выкатить и поставить народу несколько бочек мёду. Хозяйки выносили на улицы свежеиспечённые блины, оделяли ими прохожих. Купцы пошире распахнули двери лавок. Сидельцы с шутками и прибаутками расхваливали товар. На льду молодые дружинники, поскидав полушубки и оставшись в одних рубахах, тузили друг дружку поодиночке и стенка на стенку. Какие-то ловкачи рубились на мечах - собравшиеся вокруг девки ахали и всплёскивали руками. Рядом катались с горок и играли в снежки. Мимо, взрывая снег, проносились сани. А надо всем этим, чуть покачиваясь на шесте, возвышалось тряпично-соломенное чучело Масленицы.