Чтение онлайн

–  Рубон! Рубон!
– загремел над полем боя старинный боевой клич полочан, кинувшихся в погоню за разбегающимся врагом.

Михалка изо всех сил пришпоривал коня. Попасть в плен - что могло быть позорнее? Но кроме поражения в битве грозила и другая беда - победа ударит в голову Ольговичам, и тогда не миновать новой большой войны. Спеша к спасительному лесу, Михалка боялся оглянуться и всё ждал, что вот-вот падёт под ним раненный стрелой конь или его самого вырвет из седла по-половецки брошенный аркан.

Опушка приблизилась, деревья расступились и сомкнули свои молчаливые ряды у него за спиной. Только тогда Михалка обернулся.

Полочане не преследовали беглецов. Похватав кого успели, они повернули назад, где у берега Двины смоляне Ростислава Владимировича добивали черниговцев и ворвались к ним в тыл.

Сам Мстислав этого не знал. Как ураган, он промчался по полкам черниговцев, разбил их и потоптал стяги. Сотский крикнул ему, что убит кто-то из противных князей, и Мстислав готовился праздновать победу. Враги бежали, и их прогнал он.

Разметав черниговцев по берегу Двины, Мстислав с довольной улыбкой остановил наконец коня. Дружинники собирались вокруг него. Некоторые гнали перед собой взятых в полон черниговцев.

–  Что, получили на орехи?
– посмеивались над пленными смоляне.
– Князь ваш убит, стяги порублены.

–  Повадился кувшин по воду - тут ему и конец пришёл, - усмехнулся Мстислав.
– Ворочаемся к полочанам!

Бросив меч в ножны, он первым поворотил коня к высокому берегу Двины, где ещё догорал бой. Мстислав не спешил - чувствовал, что биться больше не придётся: само его появление сломит сопротивление последних черниговцев и полочан. Князь уже улыбался, представляя, как победителем въедет в Смоленск. Хорошо бы взять в полон кого-нибудь из черниговских князей! То-то было бы ему чести! Оторвавшись от Ростислава Владимировича, он скакал во главе своей дружины и всё ещё продолжал улыбаться, пребывая в сладостных мечтах, когда въехал в самое сердце чужих полков.

–  Братцы, это ж князь!
– крикнул кто-то, и несколько рук схватили за узду и упряжь коня.

–  Знамо, князь, холоп, - гордо выпрямился Мстислав.
– Убери лапы, мужичье!

–  Князь! Князь!
– загалдели вокруг. Не только простые пешцы - несколько дружинников окружили Мстислава.

–  А ну-ка, слезь, княже, с коня!
– по-хозяйски протянул руку к поводу коня какой-то боярин.

–  Да ты что?
– вспылил Мстислав.
– Да кто ты такой?

–  Я-то?
– Боярин усмехнулся.
– Я Олега Святославича тысяцкий Евстигней!

–  А, - Мстислав разинул рот, - а где…

–  Князь-то? А вон!

Евстигней мотнул головой: в стороне под слегка помятым стягом - видимо, его подняли из-под конских копыт, - стоял Олег Святославич. Без шелома, лицо его было отрешённым и пустым. В глазах вспыхивала горечь и боль.

В этом бою был убит его единственный сын Давид, оставив сиротой малолетнего сына Мстислава. Но Мстислав Романович этого ещё не знал. А тогда он только привыкал к нежданной участи пленника князей Ольговичей и к пути в Чернигов.

Обрадовавшись победе, полки Ольговичей двинулись к Смоленску, но Рюрик, узнав о поражении Мстислава Романовича, отправил им навстречу посла. «Если ты, - писано было рукой Рюрика в грамоте Ярославу черниговскому, - обрадовавшись случаю, поехал убить моего брата, то нарушил наш ряд и крестное целование, и вот тебе твои грамоты. Ступай ныне к Смоленску, а я пойду к Чернигову, и как нас Бог рассудит и крест честный».

Не глуп был Ярослав черниговский - едва получив грамоту, он воротил полки и отправил своих послов к Рюрику в Киев, оправдываясь, что виной всему Давид, помогавший зятю Борису.

Изворотливы были Ольговичи, чуяли свою силу - вместо того чтобы собирать полки, Рюрик опять слал к ним грамоты. Ярослав Всеволодович и брат его, Игорь Святославич новгород-северский, знали - некрепко сидел Рюрик Ростиславич на золотом киевском столе. Во всём оглядывался то на Всеволода Юрьевича владимирского, то на зятя своего, Романа волынского. Силён был Киев, богат и тороват, как в старые времена, но коли не поддержат его остальные земли, не соберёт он ратной силы. Ольговичам только того и было надобно.

А пока князья слали грамоты, взаимно обвиняя друг друга. Дескать, Рюрик был готов уступить им Витебск, но посол вовремя не прибыл к Давиду, тот ничего не знал о сделке, а поспешившие черниговские князья, яко тати, вошли в Смоленскую землю. Как Давид мог ещё поступить?

Ольговичам всё было как с гуся вода. И, как к последнему средству, прибег Рюрик к подмоге Всеволода Большое Гнездо. Не любил он владимиро-суздальского князя, ибо слишком большой вес забирал Всеволод на Руси, желал, чтобы все с ним считались. Не только Новгород, не только Галич - на самый Киев замахивался, мечтая собрать под собой всю Русь, прочих князей сделав подручниками и послушными исполнителями его воли. Один раз выступили против него рязанские князья Глебовичи -а теперь сломлены и во всём ему послушны. Новгородцы уж на что вольнолюбивы, а поставил им Всеволод своего митрополита и князя дал по собственному желанию, а не по решению веча. Галич - далёкий край, а и тот повинуется Владимиру-на-Клязьме. Один раз уже заставил Всеволод Рюрика отдать ему поросские города, обидев Романа волынского. Крепкого союзника лишился тогда киевский князь, а приобрёл сильного врага. Чего теперь предстоит лишиться Рюрику? Не сделается ли он вовсе подручником Всеволода Юрьевича, не способным управиться с воинственными соседями?

Долго думал Рюрик, как бы попросить помощи у владимиро-суздальской земли, не уронив княжьего достоинства, и наконец придумал. Повёз его боярин Славн ко Всеволоду такую грамоту:

«Мы уговорились садиться на коней к Рождеству и съехаться в Чернигове. Я собрался с братьми моими и дикими половцами, ждал, а ты не сел на коня, поверил Ольговичам, что станут в нашей воле. Услышав это, я распустил братию и половцев и целовал с Ярославом крест, что не воевать, покуда роты не уладим, а теперь твой и мой сын Мстислав сидит в плену у Ольговичей. Ты бы сел на коня, и, съехавшись все, пометили бы за свою обиду и срам, а племянника выстояли и правду свою нашли».

Ловко придумал Рюрик - вроде бы упрекал Всеволода в нерешительности, но признавал, что без него, без северного союзника, дело сладить будет трудно. Иной бы князь, считающий себя сильным, обиделся, что на него возлагают вину за чужую вражду, но ответ Всеволода, присланный с тем же Славном, был краток:

«Начинай, а я буду готов».

В конце лета во Владимир-Волынский прибыли послы из Чернигова. Роман лето проводил в своих землях. Несколько деревень приняли к себе переселённых ятвягов, и он наезжал в них чуть ли не ежедённо, чтобы спросить с тиунов, как привыкают к новой жизни литовцы.

Предсказание визненского воеводы Горяты сбывалось - ятвягов трудно оказалось приохотить к земле. Они отказывались идти на пашню, не отзывались на призывы старост, даже свои наделы орали неохотно. Челядинцы то и дело волокли кого-нибудь из ятвягов на правёж.

–  И что за наказание на мою голову, - жаловался Роману тиун Ерошка Боголюб.
– Сидят сиднями в своих землянках, носа не кажут. На пашню весной выползали, но пахали только своё. Двоих я поставил орать целину - так они день проработали, а потом ушли. Повелел поймать да бросить в поруб - так они до сих пор там сидят. Бабы ихние весь порог оббили - то молили, то грозили. Как повелишь.