Чтение онлайн

Хочу пойти в Лувр… Этот «образок» я вставил в рамку и повешу в святой угол. Как отнестись к сему? Чудесным представляется мне «явление» моего отрывка… в календаре 3-го сент. Еще более чудесным — и таинственным — это «явление» через Анну Васильевну. Вот эти оборванные уголки… — это же ясное указание на… «сорванность»..! Не будь этого… — ну, _о_т_к_у_д_а-т_о_ _в_ы_п_а_л_о… у меня же? Но у меня же не было!.. Не видал!.. Принесли, занесло… вихрем! Ее, Пречистую… ко мне, недостойнейшему. Оля, смотри в мое сердце, — так оно чувствует — н_е — _д_о_с_т_о_и_н_ _с_е_г_о! Не могу принять, и — приемлю, не смея, страшась глядеть на Лик. Чистыми молитвами чистой души — _д_о_п_у_щ_е_н_ до сего?..

Олюночка, больше, после сего, не могу уже писать. Этим и кончаю письмо. Сейчас 9 ч. 15 мин. Лягу спать. Болей нет. Сейчас выпил чашку чаю, съел две лепешечки и яйцо всмятку. А днем — пюре картофельное и манную кашку. Видишь — держу диету. Только бы снова за работу. Выправить «Лето Господне» и за «Пути Небесные». Во Имя Господа. Дал бы сил воспеть творение Его. Нежно-светло целую тебя, моя радость, моя воскресающая птичка! Будь сильная, веруй и надейся. Лучше согревайся! Берегись простуды! Носи шерстяные чулки. Я тоже люблю тепло! Все слишком нервные трудно выносят холод. О, Голубка! Светик! Солнце мое. Твой Ваня. Привет маме и Сереже.

[На полях: ] 13-го — под Покров был в церкви и служил благодарственный молебен Пресвятой Богородице и панихиду по родителям и моим дорогим отшедшим, было легко.

Оля, пиши всю свою жизнь, будто себе рассказываешь, и не думай, будь свободна!

Если бы ты хоть в ватке приложила духи «После ливня»! Я так и не знаю их.

Олюша, вырази сочувствие Александру Николаевичу Меркулову и его жене. У него в квартире разбило стекла, они были в подвале. Ему будет приятно! (сочувствие — его слабость).

Прошу отличную иконописицу нашу, Светлану Рышкову-Офросимову314, мою горячую читательницу, написать мне образ Царицы Небесной.

Напиши мне «Царицу Небесную»! Ты — мо-жешь.

Побывай в Wickenburgh’e!

63

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

25. Х.43

Милый мой, дорогой Ванюша!

Как радостно мне стало и как же грустно, при чтении твоих последних светлых писем. Они так светлы, так (опять) сердечны, что я отогрела у них свое сердце. И грустно стало, оттого, что грустишь ты… Это «одинок я» и многое другое. И самое главное: твой желудок. Что же ты не берегся, мой глупышка? Яблоки Юлины тебя сгубили. Поберегись, дружок. Ты ничего не написал о том, что получил мою карточку с котятами (мама, С. и я). Или не понравилось? Там я вскоре после клиники. Пиши, Ванюша, как ты. Я волнуюсь. Все эти дни рвалась тебе писать, но не могла по чисто внешним причинам: был у нас Пустошкин с матушкой, привез ее погостить и отдохнуть от черного одиночества после похорон Вали. Ах, конечно, Валя его невыразимо была выше. И стоил ли он ее? Конечно, убит… но имеет глаза на красоты природы, толкует о том и о сем, ест и, главное, замечает, что ест.

После смерти моего папочки для меня перестал существовать мир, и я не знала, что я ем, и не разбирала, вкусно или нет. Я только жевала. Ну, да каждый сам по себе. Оказался он твоим горячим поклонником и читал Вале самую последнюю книгу вслух, твою «Няню». Взял у меня «Лето Господне», «Человека» и «Про одну старуху». Автографы я храню отдельно. Эти книги — безличны. Тебя он очень чтит. Теперь гостит матушка.

А вот комнатка моя занята, присесть-то писать и негде. Как бы мне хотелось с тобой поговорить о том, что на душе, в голове и в сердце. Тогда бы м. б. и писала. Нет, ты будь строг. Ты, конечно прав в «ландышах». Ну их, к сорному ведру! Я ленива, мне нужно работать. Как прекрасна любая из твоих книг! Как все легко и «само-собой»! Вчера читала «Мери» и всякий раз новое. Новая простота и прелесть. Сейчас, Ванюша, так красиво: туман-дымка, небо серовато, но светло и такие же какие-то будто туманные, стоят золотые тополя. Прозрачные стали, поредели, сквозят… видна через них церковь, но не видно красок, она вся туманна, будто призрак. За тополями краснеет какое-то дерево и червонится дуб. Ревет корова. Протяжно и будто скучно. Мама и матушка пьют чай, топится печка, чуть надымила, напоминает наш запах, осенний, овинами, банями в субботу. На кресле кот лижет себя со всем усердием и чмокает. Вот тебе наша картинка. А у Ольги твоей рука стала лучше, только сегодня спина чего-то болит, м. б. оттого, что стала рукой больше упражняться. Грудь тоже лучше. Настроение мое тихое. Вчера проснулась от тоски, но прошла. Такой тоски, как, помнишь, одно время, не знаю больше. Это у меня перед болезнью было. Была я на Днях в Wickenbourgh’e. Хорошо. Дом только очень облинял чего-то. Ободранный. В саду листопад. Не устала пройти 4 km туда и 4 обратно, за един дух без передышки.

Ах, Ванюша, как удивительно это у тебя с образком. Я верю в то, что его именно занесло к тебе откуда-то для утверждения тебя в убеждении, что ты под Ее Покровом, что ты — Ее певец, этого достоин. Ведь ты именно Ее певец, ты славословишь Ее Чистоту и Ее образ во всех тех, кому ты отдавал свою душу в твоих творениях. Ты отсвета Ее искал в каждой женской душе, созданной тобою.

И вот Она пришла к тебе и успокоила.

И у меня такое же дивное было. Я не писала тебе, кажется, подробно. В тот день, когда я вся в страхе пошла к хирургу, чтобы узнать, что такое у меня за шишка в груди, я всю дорогу молилась Божией Матери. И вот мы вошли в приемную. Как только я огляделась, глаза мои встретились со взором Пречистой… На стене, противоположной двери, висел образ Богоматери, не какое-нибудь изображение Мадонны, но наш, подлинный православный образ. Я не знала точно, какой. Она была прекрасна. Вся чарующая кротость и чистота. Она такая, перед какой может умолкнуть всякая тварь. Особенные — глаза. Я бросилась тут же на колени и поцеловала потом образ. И тут же сошел на меня мир. Я была уверена, что все сойдет хорошо, и стыдилась поддаваться нервам. Доктору я сказала: «это православная икона». — «Ах, я не знаю, мне принес ее один доминиканец». После операции был момент, когда светлое мое состояние снизилось, омрачилось, и я упала духом.

Однако в Троицу, и особенно в Духов день я поборола себя и получила мир еще лучший. С 15-го июня я бодро вошла в жизнь, стала сама одеваться, причесываться и стала весела. 15-го же я начала для сестры кое-что работать: резать марлю, вату и т. д. (* 15-го пришел ко мне ассистент Doctor’a и сказал, что то, что считали сестры припухлостью — просто часть груди. Помнишь, я писала, что это вода? Оказалось, что они много оставили грудной ткани, а я и не знала. Грудь моя не безобразна поэтому. Это был тоже сюрприз, т. к. я думала, что все выскоблили с углублением, судя по верхнему мускулу, который, действительно, углублением вынули. И 15-го же сказал, что это не был еще рак. Я с 15-го начала радоваться.) Домой возвратилась в радости. Тебе писала об этом «радовании». Ощутила я какое-то удивительное «укрытие». А вот теперь, когда была в последний раз у хирурга, он вдруг убегает куда-то и потом говорит: «Вот, разбираясь у себя, нашел это, я уже читал, хочу, чтобы познакомились Вы с освещением Вам знакомого с другой стороны». Смотрю — книжка по-голландски «Святые иконы». — «Могу взять домой?» — «Это Вам навсегда, пожалуйста, примите». Дома смотрю и столбенею: Та, Она, Та самая, которая и была в приемной. Читаю «Notre-Dame de Kazan». Казанская. А на обороте стоит — по-голландски: «сестре Лидии в день Св. Тайн 15-го июня 1933 г., и снова тебе милая мама в воспоминание всего. Храни Ее всегда и помни обо всем. Сестра Л.». Кто это и кому? И почему не сохранили, несмотря на просьбу. Почему дал мне это доктор. И так странно, что это Она, Та. 15-го июня 33 г., за 10 лет до моего 15-го июня, когда случился во мне такой сдвиг. М. б. я ошибаюсь. И я, конечно, очень недостойна. Но я так счастлива иметь это Божественное изображение. И тоже, как у тебя: сперва какая-то католичка, а потом мы, грешные, можем иметь Ее Лик. Я не могу тебе описать всего (* Я даже страшусь писать о таком. Это слишком глубоко. Похорони в себе и никому не говори, чтобы не метать бисера. М. б. не все это поймут так, как я чувствую. Это так свято.), но рассказать могла бы много о тех переживаниях, которые я тогда в приемной испытала. И дальше, в дни страданий и после. Это образ не старинного письма Казанской Богоматери, но такой _м_и_л_ы_й. Такая Она вся своя, близкая, Чистая Дева!

Молись Ей, Ванюша, да покроет Она тебя честным Своим омофором. Благословляю тебя и целую. Оля

[На полях: ] Меня злит Фасин муж. Конечно, Елизавета Семеновна ничего не получила. Пошлю тебе ее письмо ко мне, где она сообщает, что деньги пошлют. Мама и Сережа тебе сердечно кланяются.

Посылаю Меркулову, как ты хотел.

Будь здоров!

64

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

5. XI.43

Олюночка милая, последнее твое — радостное — письмо, от 9–10 окт. я получил 16-го, написал тебе 18-го315 и с той поры, до 3 ноября316, не было от тебя. А я писал 8, 13317 и 18-го. Вот почему это письмо с таким промежутком: я был как бы связан твоим длительным молчанием, не знал, что и думать: опять заболела?! А при таких мыслях я как бы в анабиозе. Но я все же работал, много, — и правил главы «Лета Господня», и читал, — для работы над «Путями». Ты и не представляешь себе, сколько надо «заряду»! Я _в_с_е читаю, ощупью, интуитивно, мне кажется, что надо то, другое… — уйти от всего бедлама современности, когда «варится» новый мир, — если только он _в_а_р_и_т_с_я, а не бродит, чтобы во что-то сотвориться, — может быть слишком бродильное… Я уходил в иной воздух — и это надо! — читал об отлете и прилете к нам птиц, о родной природе… читал об ап. Павле, — и это надо мне для «апологетики» Дари… ну, словом, _н_а_щ_у_п_ы_в_а_л. Читатель мой и не представляет себе, _к_а_к_ складывается ткань во мне… Да и сам я не сознаю — к_а_к: а вот, нужно мне _ч_т_о-т_о, а там _с_а_м_о_ проявится. — Ура, у меня отопление, началось с 30 окт.! В комнатах — до 20 градусов! Ку-паюсь в тепле! — Тошноты кончились еще 13 окт., бывают иногда болевые ощущения, но есть аппетит, а это мне главное. Вчера я _с_а_м_ — иногда вот люблю и в это уходить! — сделал себе пирог на масле, — не умею ставить тесто! — с рисом, а сегодня Анна Васильевна делает с черносмородинным вареньем. Видишь — ку-чу! На обед сегодня — вареная баранина, молочный кисель с ванилевым сахаром — остатки! — и сладкий пирог. — Чудесное лекарство прописала мне Клер Крым! — очень похоже на «Бисма-рекс», только без висмута. Съем ложку в воде после обеда, — и никаких изжог и броженья. Магнезия, и что-то еще, штук пять входящих. Называется — «Паке Ведэ». — Твой случай с образом «Казанския» — знаменателен, и никак это не «случайно»! — все это по плану твоей жизни, от Высшего Плана Господня. Так и прими, и не смущайся. И напрасно ты таишь в себе: _н_а_д_о, надо о сем — дабы всех захватывало, на-до _у_ч_и_т_ь_ людей. И выбран твой хирург для сего. Да, «Казанская», это так важно! Папочка твой скончался в Казани, и это _е_г_о_ молитвами — в_с_е!!! Так и принимай. Я ни от кого не таю, _ч_т_о_ со мной было, дабы уверовали и уповали. Не надо держать светильник в укрытии, да светит всем! Так и скажи твоему хирургу: он был _в_ы_б_р_а_н_ — для твоего целения! Т_а_к_о_г_о_ «случая» _н_е_л_ь_з_я_ придумать! И доминиканец, и голландская семья с заветом «хранить» образ или книжку, и — _п_р_а_в_о_с_л_а_в_н_а_я_ икона, и кальвинист избирается — передать православной, крепко-православной, и он же — творит целение! Сим каждый сверх-безбожник будет ошеломлен. Кстати, вчера прочитал самую бездарную книжонку, самую глу-пую… профессора —!!!? — Даршкевича318, «Апостол Павел», — живая бездарность, взялся доказывать — «истерию» Павла! Я смеялся: профессор-то лишен совершенно понятия, что такое ло-ги-ка! В_с_е, буквально, — отсебятина!! Второклассник мог бы его оспорить и устыдить. И подумать: такие книжки издава-лись. Правда, «на чемоданах», в 23 году, заграничный «Дамасский» эпизод319 — важнейший! — объяснен, без малейшего основания, здорово живешь, — припадком истерии!! Профессор — невропатолог!!! — хоть бы привел какой-нибудь доводишко! Хоть бы потрудился прочесть «послания»! В «Деяниях» много «легендарного», да… но послания-то, большинство, признаны — и неверами! — по-длинными! и там ни малейшего намека на «истеричность»! Много «темного», да, но «вывихов» — ни единого! Чем, чем объяснить такой «напор» проповеди, такую страстность, — на протяжении десятков лет, — это при «истеричности»-то, когда на дню семь пятниц у больных таких! — и это после такой я-ро-сти чекизма Савлова, когда он ломает свою блестящую карьеру на службе у Синедриона!320 — чтобы пойти на — смерть?! Дураку ясно: да, _в_и_д_е_л_ Воскресшего!!! и уже — н_е_ _м_о_г_ остаться прежним чекистом! _н_е_ мог. Мне это о-чень надо, для Дари, в ее страшной борьбе с некиим Кузюмовым… — перед которым все циники и атеисты, до Павла Федорыча Карамазова321… — мальчишки и щенята! — Слава Богу, что твоей руке лучше, и все наладится. Рад, что побывала в Викенбурге. Что испытала — напиши. Только берегись простуды. Почему ни слова о поездке к новому доктору, 11 окт.? Что — о почке? Все напиши, глупая моя ясочка! Уповай — и свидимся. Не умирай каждый день. Це-ни каждый миг. Даже — грязную осень — сколько и в ней чудесного! У нас осень на-диво. Каштаны позолотились и облетают. Ско-лько красоты в жизни твоей фермы! каждый час — что-то творится, каждый миг. Не утомляйся. Не тормошись с хозяйством, хотя и в этом — своя красота: рубить капусту!!!.. А запахи, а свет, зари, потемки, жваканье грязи… — все — _ж_и_в_о_е! а как дрова горят! Об этом петь можно! — Да, Елизавета Семеновна _н_е_ получила денег. Тюлень и Холера — ну, и..! У Елизаветы Семеновны великая скорбь, ее сын Рустем — кандидат на чахотку, везут его, и она едет — в санаторий в Шамони. Очень он долгий и худой, потемнение в легких, температура на полдесятую по вечерам. Она — вся — трепет. А у самой сердце — никуда. На высоту в 1000 метров! Хорошо еще — деньги есть. — У меня примулы продолжают цвести. Лимончик, должно быть, погибнет. Твоя именинная бегония… — отрождается, чуть лезет листочек, а то совсем было скончалась! Что-то ядовитое в воздухе от бомбардировки было… — все мои растения отравились. — Скоро и дня прибудет, считаю деньки, как в детстве. Как я, маленьким, любил вставать при свечах, умываться — корчась! — ледяной водой! Выбежишь во двор — синее все, ночное! — А — утро! Ох, не простужайся! И… — ми-лая моя детуль-ка, — пи-ши! Уйди в работу, потребуй, чтобы тебя избавили от хозяйства! Лежи дольше и пиши в постельке, не вылезай на холодину! И чай пей, — или какао? — в тепле! — нежься. Я сегодня довалялся до — одиннадцати! Скорей промахнет короткий день, и приблизится — Рождество! Как маленький… — ах, скорей бы!.. Скоро Михайлов день, а там Филипповки, а там… Сушу на зиму… морковь! Сжег, дурак. Ах, какими «глупостями» иногда занимаюсь! А мне _в_с_е — любопытно: а что выйдет? Мне бы химиком быть! Пахнет пирогом с черносмородинным, и — вареной бараниной. Уходишь — пусть в «глупостях» — от удушающего, всего… от потопа человеческой — нечеловеческой! — ярости, лжи, этих «радио», где потонула «правда жизни». Мне тяжело — писателю, давно не видел _н_о_в_ы_х_ своих книг, и вообще, новых книг. Не печатаюсь, и нет побудителя — писать. Но… стараюсь все же преодолеть пустоту безвременья. Что поделать, мы все — в стихийном, и надо уметь обманываться. Все чаще мучает дума — на склоне… не увидишь родного… ну, так хоть в снах увидь! уйди в «Пути»… И вот, хочу утонуть в них.

«Кошачий» снимок — очень хорош, ты — самое лучшее в нем, особенно твои стройные ножки — прости! И все — _р_а_з_н_а_я, но — радостная. Спасибо. Это черная курочка снимала? Будто: «смирно, снимаю… мерси». Ну, кошек я люблю… издали. А так — не привязываюсь. Ну, белоножка, что же ты мне не дашь понять, что такое духи — «после ливня»? Я прошу-прошу… Что мне с «Душистым горошком» делать? как послать тебе?.. На «тюленя» нет надежды. Что делать с твоими 20 гульденами, если паче чаяния Холера пошлет их Елизавете Семеновне? — Отыскала ли мою «Владычицу»? Найди и оцени. Я вставил в серебристую рамочку, поместил в святой угол. Отлично, если ты написала Меркулову, — он очень заботлив ко мне, и так ценит всякий знак внимания. Без него я никогда бы не видел рыбки на столе, потому что не хожу по базару, а без этого не получить. А ему и на меня дают, — т. к. он снабжает торговцев мелкой монетой, — меняет в церкви. Удиви-тельный человек! Без него — не было бы благолепия на Дарю, — ско-лько отдает труда! И — от себя отрывая!! и это — чистейший, честнейший человек. Такими-то вот жизнь и стоит. Дивлюсь ему — и — высоко чту.

Целую тебя, дружок, Ольгунка… «падам до ног» — до… белых лапочек. Господь да сохранит тебя! Не оттягивай писем, всегда твое длительное молчание меня каменит, тревожит, — знай это. Я деревенею, томлюсь, надумываю ужасов.

Сейчас была одна отличная иконописица, Рышкова, моя читательница, мечтавшая дать «Неупиваемую». Уже, говорит, написала для меня «Царицу Небесную» (в связи с бомбардировкой) — я ей писал — сделайте! Вот, принесет. И еще — будет писать «триптих» семейный образ: (писал должно быть тебе?) св. Ольга, Иоанн Богослов, преп. Сергий. Все обдумывает. И потом — просил — Св. Троицу — благословение отца. Достал для нее (через Меркулова) 1 флакон лака, — это все равно, что — «птичье молоко» теперь. У ней бомбардировкой все флаконы с лаком побило, и нельзя работать. Теперь все трудно достать. Меркулов мне и ленту для пишущей машинки достал. Как бы мой хранитель.