Чтение онлайн

Но только я их сейчас пока не вижу… слышу только издали. Я лежу, Ванечка. Опять кровь… Не пугайся, не сильно, но все повторяется, каждый день, хотя и лежу.

Я исстрадалась за маму, м. б. и нервы причинили свое.

А доктор не мог быть раньше — его ассистент заболел в свадебном путешествии и теперь лежит, а хирург один разрывается. Был мне вчера. Привез мне подарок — книгу о русской иконописи и гордился, что смог хоть что-то такое достать. Ничего теперь не найти. Часок посидел и улетел. Сегодня трудная операция — вынет легкое у девочки. Рассказывал мне и сознавался, что волнуется, как перед первой. Но он любит трудности преодолевать и массу работает. Такой живой человек. И не похож на европейца. Мной был недоволен — давно не видел и нашел, что я очень похудела и бледна. Ну понятно — и «эмоции», и столько дней кровь теряю… Читаю в постели и очень хочу, как только смогу сидеть, писать… одно, самое заветное. Помолись, чтобы Господь дал мне помощь. Ибо это _д_о_л_ж_н_о. Если и ничего другого не будет, то _э_т_о_ должно быть! —

Какие дикие иногда бывают сны! При таком моем состоянии тоски… снится маскарад и такие все безвкусные костюмы. А я говорю: «Я в один день устрою себе из имеющегося у меня старья, костюм… чего бы ты думал? — бутылки шампанского»! И вижу себя: в темно-зеленом платье (есть такое, очень удачное, длинное) и в золото-брокатовом тюрбане — в виде пробки! Башка моя — пробка! Забавно? Оля — бутылка! Все чушь! Давно хочу тебя спросить — знаешь ты писания Никифорова-Волгина?353 Не знаю почему, но он мне прямо все нервы вытягивает, _м_о_т_о_р_И_т (от мОторно, как у нас няньки говорили вместо тОшно, тошнит). В календаре его отрывки помещают около тебя (например, Пасха) и как же это его убивает! По-моему он тужится быть на тебя похожим, а выходит до того грубо. Как он пасхальный звон изображает… не река звуков чудится, а учебник арифметики Малинина-Буренина с задачей: сколько человек требуется раскачать колокол, если он весит столько и столько-то…

И все в этом духе. Все равно, как и о постном рынке, будто он говорит: «Я вот расскажу вам, как грибами на рынке пахнет и, что вот то-то и то-то стоит там…», — а ты и не чувствуешь ничего, т. к. этими словами все исчерпано. Как анекдотчики неумелые, начинают анекдот с раскрывания его тонкой пикантности и еще сами первые начнут хохотать… «не правда ли, смешно?» А тебе и не смешно и нудно. Слышала я много восторгов от Никифорова-Волгина, особенно в Берлине у русских, но не могу понять их. А ты что скажешь. Меня рвет с него, хуже еще чем с Гиппиус и Мережковского… И еще считаю святотатством тебя имитировать, да так грубо. Болван!!«…Березы — белые виденья… спят в них галки…»354 Какая прелесть… Именно спят в них галки… А м. б. и замерзли?.. И чувствуешь нашу _ч_а_р_у_ю_щ_у_ю_ зиму… Как я люблю все твое!.. И как чудно у тебя«…вспыхнуло крестом…» на куполе, в Пасху355. Не «вспыхнул», а «-ло». Как много в этом. Там было бы — просто, физически — электричество ли, масло ли?.. Что-то из физики… а тут… из… сказки, из тайны — «вспыхнуло», _ч_т_о-т_о. То, что поразило и удивило чудом малыша Ваню. Разве это не откровение в темном небе? Я все, все это чувствую и так же (думаю, как ты) переживаю.

Недавно, делая мысленные наброски, поймала себя на том же, что именно _т_а_к_ надо было записать…«…неестественно тонко и отрывисто у него это сказалось». А не… «неестественно тонко и отрывисто он это сказал». И многое. По Никифорову-Волгину надо учиться как не надо писать. По-моему. Скажи твое суждение. Мне не достает образования. Я это чувствую. Хотелось бы прочитать всех философов мира. Читаю сейчас книгу о нас, на философской подкладке. Я — неуч, но… О, если бы знания! Я часто оппонирую автору, в общем восторгаясь им. Как надо много читать! Как мало я знаю. Если бы нам вместе работать с тобой! Только, Ванюша, не унывай! Все хорошо будет! Ходи в церковь. Меня огорчает, что ты не ходишь! — Сержусь на минор твой! И это «завещание». Ванёк, больно! Ты знаешь, что я все для твоих работ сделаю. Твои книги… ты же знаешь их для меня цену, значение! И к чему эти рассуждения дельца? Ты — делец? Мне больше хочется узнать, кто это «другое лицо», с кем ты связал меня твоей волей? Скажешь? Оно, конечно, первое, а Оля… «пришей к козе хвост»… чтобы не обиделась… Да? Как когда-то с предложением перевода? Но я не обижаюсь. Мне только горькое что ты опять за эту песню… Береги здоровье — ибо в нем все благополучие. От бывших друзей, почти от всех грустное слышим, то, что и об отце Иоанне356. Вероятно, тоже самое было бы и с моими. Но кто поручится хоть за один день?

Какая странная наша жизнь. Вы — старшие, хоть начало-то ее видели радостным, лучшую половину прожили хорошо. А вот я? С 10 лет ничего не вижу. И еще останемся ли живы? Сегодня письмо от И. А. для мамы — ему лучше стало жить, «ноги окрепли», пишет. Читает лекции и издает книги (4-ую собирается), имеет чудную квартиру уже, по вкусу. Слава Богу. От тебя давно ничего не имеет, пишет… Ванечек, улыбнись и не тоскуй! Хорошо? Ох, как надоело и больно все лежать. А сегодня от окна дует, где я лежу, на притыке.

[На полях: ] Извини каракули — трудно лежа.

22. I У меня опять горло начинает болеть. Дует в окна шторм.

Но все не беда. До свиданья, Ванёк! Будь здоров и Богом храним, целую тебя. Оля

76

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

24. I.44

Дорогая Ольгуночка, очень удручен твоей болезнью и тревогой за маму. Рок какой-то… одно за одним! Передай Александре Александровне, как я горячо хочу, чтобы все мучительно-тревожное разрешилось благодатно, и верится мне, что — м. б. — будет так. А[лександра] А[лександровна] и верующая, и сильна волей и упованием, — это очень поможет благому исходу. Твоя болезнь… — опять итог «напряжений», ты не хочешь хранить себя, ты скачешь, будто совсем здоровая, да еще в такие времена, когда и здоровым людям поездки вот-как обходятся! Или ты не можешь молиться душой, непременно нужна «праздничная» обстановка? Ты и туда, и сюда мечешься, и это при работе по сложному хозяйству! Нет, мои слова втуне, и всегда были втуне для тебя. Доктор сказал тебе — нарушена работа «секретивных» элементов… Возможно, что, именно, в этом все. Подобное и я тебе высказывал, по «выводам», правда, для невежды в том, очень смутно. Но эти «скачки», в теперешних условиях, такое усилие, которое только способствует болезни: и простуды, и «нервы»… — все. Поверь, не мой эгоизм говорит тут… но верно, что эти страдания твои — и за маму! — лишь увеличивают тягостное во мне. Мое состояние «тревоги», подавленности, думы о конце… — конечно, следствие пережитого, 3-го сентября, вот когда отозвалось! Кто сам не испытал _т_а_к_о_г_о, посвистывает. Разве я не вижу это на наших «парижанах»! Жители нашего испытавшего столько округа, когда каждый день на глазах — разбитость, — «помпеи» — совсем особливо _ж_и_в_у_т_ и несут, чем сторонние. А у меня _п_е_р_е_д_ глазами каждый миг — вот, за окнами, — ка-кие _с_л_е_д_ы! И это зажигает вновь и вновь во мне «утро 3-го сент.» И вот, все же, стараясь, что ль, подавить это, я писал… и, на час-другой, забывал… 16-го, в воскресенье я начал новую работу, представшую передо мной еще в декабре прошлого года, во время болей и рвот, ночью… Я писал, кажется, тебе… разговор с «чертом»! Рискованная работа, тем более, что «ситуация»-то такая у Достоевского в «Карамазовых» — Кошмар Ивана Карамазова, черт. Это меня не остановило. И я преодолел сомнения. Я написал большой рассказ, в 13 моих страниц. — «Почему так случилось». Юля была ошеломлена, _з_н_а_ю. Я работал 2 дня, и правил, пройдя — _т_р_и! — редакции, вновь переписывая, еще 5 дней. Закончено. Столько затронуто… такой «склад всего»… — на пол сотню бы рассказов кому хватило… и — каких! Думаю, тебя бы захватило… — _в_с_е_ острое, самое страшное… тронуто… — «чертом». Это не галлюцинации, как у Достоевского, а _с_о_н. И надо было все обосновать. Мой вышел ку-да злей-ехидней, чем у Достоевского… О, ско-лько грязи! сколько правды в неправде! Эта работа меня хлестнула и… повергла. Я ее не напечатаю… теперь: половина читателей _н_е_ совладает, в другой… — отведут «воду» на свои «мельницы»… — и только смутишь… а _т_а_ масса, _о_т_т_у_д_а, — а ее здесь есть, много, — просто, или не поймет — сколь же _в_с_е_ другое и непонятное… — надо быть в курсе русской «общественности» и даже истории русской литературы, знать хоть немного музыку… — у меня и «симфонии»! — или злорадно станет потирать руки, — а, что? у _н_а_с-то не то, мы-то… и проч. Я не хочу — для глупцов — «добивать» уже поверженное. Мой собеседник — профессор, старик… ни дурной, ни чистый, а… «замешан на водичке». Между прочим, у Трубецкого Евгения357, в его работе, очень интересной об «иконе»358 — упоминается о Страшном Суде, где иконописец _п_р_и_в_я_з_а_л_ кого-то к дереву359, посередине, — ни туда, ни сюда… Так «черт» издевается над этим — «похожим-вы-литым»… — «привязал, как вот кобелька мужик, ве-ревкой, драть способней». — Похихикают дурачки, а всей «сути» не поймут. Нет, не напечатаю, не таков час теперь… До чего несчастны, все, все люди, до аннамитов и китайцев! Все в «петле». И эту петлю сплел «черт», это итог всей человеческой «чертовщины». Найди-ка правых и виноватых! Шли по _т_а_к_о_й_ дорожке… и до-шли, дошлые! — И _т_а_к_ дошли, что выбраться _н_е_л_ь_з_я. Как ни суди, отчего, почему, все это «частное» будет… временное-условно-историческое. Тут — неизмеримо глубоко, в _э_т_о_м_ — _в_с_е! Тут не Иовово «испытание», тут — уже подлинный Суд _з_а_ — _в_с_е. И русская литература… — ждала и предупреждала: Достоевский! И Толстой, пу-таясь. И… — святые наши. Близорукие и ныне будут повторять зады: в итоге вот таких вот «политических-эгоистических и прочих фактов» — вот _э_т_о_ случилось. Пусть их… — мы-то знаем, как и отчего мир сошел с ума. Маленькие глаза видят маленькое… что поделать! И этим маленьким дано было затянуть петлю. И _н_е_ кончится это «удавление», пока не будут глаза — и ум, и душа! — большими! _В_с_е_ было дано… — и это _в_с_е_ — легкомысленно кинуто на ветер. Ну, будя. Можешь — пришли, что пишет — и между прочим о молитве, — И. А.[118] А я, если найду силы, — может быть… перепишу для тебя, — и только для тебя! — «Почему так случилось». Я так устал. — Твой хирург — белая голландская ворона, и не только — голландская. Скажи ему, я, с твоих слов, любуюсь им. Такими стоит жизнь. Не потому так пишу, что он «задаром» работал… нет, вовсе нет. Тут он был даже и неправ: за счет состоятельных он может делать добро для неимущих… Нет, он «доброго _т_е_с_т_а». Какая радость… ныне-то! И не от рассудка — _т_а_к. Помилуй его, Господь. — Александра Александровна — года два тому —? — упала с лестницы… — вот — и-тог! Это _н_е_ наследственное… чего ты мнишь?! И ты… «остро ушибла грудь». Это я помню, но не могу установить времени, трудно искать в пачках писем, да и упакована часть. Хотел бы уехать из Парижа, но — куда?! Так это сложно с моим режимом… с моей работой… а для «Путей» — сколько спра-вок надо, столько тащить… и — на _ч_т_о_ поедешь! Не в смысле денег, это — второстепенное, и у меня нашлось бы… а — на какое неизвестное?! Когда изо всего условного покоя-тиши, теперь, кажется, лишь одно Монте-Карло еще — по чертовой думке —?! — крутит шарик… вот где бесы-то крутятся! Я бы хоть на денек желал очутиться там, чтобы… поглядеть… «пир чумный». Ах, какие были дни в Ментоне, когда мы с доктором… — я почти больной, в 38 г. полеживали под эвкалиптами на солнечной поляне в парке герцогского имения — живала сама Виктория!360 и наша императрица М[ария] Ф[едоровна]361 — а под моими окнами темно зеленели купы мандариновых деревьев… с дождем [бутонов], ярких… И было… скучновато! Ослы!! И как ели мороженое на набережной… перед уже осенней голубизной средиземной! Мало было в кармане, — хоть я и угощал компанию, — в пути на автокаре завтраками… и меня выдавали за американского «короля». По каким стремнинам мчались, по Эстерелю… над Каннами и проч… дух занимало, и было — мне-то! — все равно: уйти бы от _п_у_с_т_о_т_ы… Я был опустошен. И где-то уже томилась — снова и снова, после мытарств! — ты, моя [светлая]. И я… не знал. Но… все так, как предуказано… Отвратительная лента, крутится!.. Другой день топят скверно, радиаторы холодные, не ладится у истопника с угольной пылью… а то было 20–21. Зябнут ноги и пальцы, руке легче, почти прошло. И не знаю, что буду есть… никуда не хочу идти добывать, а А[нна] В[асильевна] лишь завтра. Так, яичко сварю… молоко. Принес Меркулов, милый. Не было у меня радости Рождества, из-за бронхита и темноты не был в храме, и елочки не было… Юля привезла цветочков, конфет… еще… От одной читательницы, обрадованной «Рождеством в Москве», получил ли-мон!! — и банку американского какао, ее мужу362 — чужеподданному, Красный Крест дает, она ездит проведывать. Он интернирован: ду-рак! когда-то стал подданным какой-то микроскопической респу-бли-ки! — втюрившейся в… войну против —!!! — Германии. Ну, и сиди у моря, и жди… че-го?! Русский дурак, м. б. и не русский даже. Одним словом, — от синема предприниматель. И русская… дура… — о, у-мная! — старообрядка… имела неосторожность — в безумные дни 17-го, связать с ним судьбу! Масло и вода. Теперь, из-за своей «святости» — несет некий подвиг… ездит навещать с посылочками. И каждое воскресенье причащается. Лет 45. А знаешь, наши «демокрытики» убили бы меня одной ненавистью за мой — «Почему так случилось»! Да ведь мой «человек из ресторана» ко-гда еще их высек! но там было смягчающее… некий запашок. А теперь… Между прочим, «черт» так говорит по поводу пушкинского «Демона». «Х-ха… ох, жале-тели эти… „…и дар невольный умиленья…“»!363 «Ну, что я могу к… пятнадцатилетней невинности, с душком просвирки!.. Нет, я люблю с горчи-чкой…» Рассказ идет в мажор… и разряжается… _у_д_а_р_о_м. Откуда я нашел в душе столько «чертова яда»?! Мне мерзко стало… Ну, выплюнул… все. Холодею, думая, как ты теперь… Боже, вся израненная! и на-до крутиться… надрываться. Бедная… Олюнка горевая моя… чем тебя утешу, чем обогрею, приголублю?! Вот этим, сердцем, которое бьется так далеко от тебя… — бессилен. Унестись бы на ковре-самолете… но эти «сказочные экипажи» заняты иным. Все в голове смешалось… о чем бы приятном написать?.. И не поворачивается язык сказать — работай! Ты — _в_с_я_ — на каторге. Поцелуй бедную маму, и благослови… — вся — вера! Целую тебя, голубка, Господь с тобой. Твой Иван-Ваня

77

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

4. II.44

Милая Олюночка, я очень тревожусь, — нет известий. Не могу писать… — жду от тебя. Что у вас? и твое состояние, и что с А[лександрой] А[лександровной] —? Сегодня 14 дней, как получил твое тревожное… — от 15.1 (получено 21.I).

За эти дни я еще раз — в 4-й —! — переработал рассказ, который ты получила, думаю364. Стало полней и глубже, (вместо 12 стр. — 17–18!) Но этого мало: я переборол свое чувство «отмахиванья» от последней главы «Лета Господня» и — написал — «Похороны». И таким образом _з_а_в_е_р_ш_и_л_ «Лето Господне» — вполне. Удалось! Кончил я _т_а_к, как — единственно — только и могла завершиться эта большая — _р_о_д_н_а_я — работа, — на особенной — и единственной! — _н_о_т_е! Этого-то я страшился, что не удастся. И вышло как-то _н_е_з_а_в_и_с_и_м_о_ от меня… _с_а_м_о_ — и — неожиданно. Последние слова… — и представить не можешь… — как это подходит ко _в_с_е_м_у_ в кни-ге… — «Святый… Бессмертный… Помилуй… на-а-ас!..» Это надо читать самой или слышать в моем чтении. Заключительный аккорд! Я написал этот (10 стр.) очерк — в два дня. И проработал.

Теперь — _в_с_е. В книге будет около 25 (!!) глав.

Теперь я _с_в_о_б_о_д_е_н… — Душой… (а то — _в_и_с_е_л_о_ тяжестью и я не мог отдаться другому) — и сегодня, благословясь, начну вплотную, без отрыва, — уже начатые «Пути Небесные» — ч. II. Оглядываюсь… — ско-лько же я всего д_а-а_л! Серов — почти единственный слушатель, — вскричал-было… — о «Почему так случилось»… — «это… это……!» Очевидно — я понял — он хотел выпустить словечко, начинающееся с буквы — «г»… Ну, я знаю, что кррепко дано. Бог помог! Да! — Ну, сомневаться можно, но что с помощью Божией, только! — я мог дать последнюю главу «Лета Господня» — для меня это несомненно. Только т_а_к м. б. написать, _в_д_р_у_г_ _в_ы_ш_л_а_ у меня такая «п_о_з_и_ц_и_я» — все облегчившая, все разрешившая, осветившая и —…завершившая… — знаю: будешь плакать.

Целую. Твой Ваня. Господи, пошли им (вам!) — покой и облегчение скорбей. Ваня

[На полях: ] Да… вчера муж Елизаветы Семеновны передал мне деньги — получено за 30 твоих гульденов за вычетом «ёлки» — 250 фр. у меня на руках твоих 530 [фр.]. Что я с ними буду делать?!!.. За-да-ча!!

Ольгунка, твоя бегония — на именины к 42 году, что-ли… вдруг _о_ж_и_л_а!!! А то погибала, хотел бросить. И, кажется, мой лимончик, пораженный антоновым огнем — вдруг дает глазки!!

78

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

5. II.44 2 ч. дня

Дорогая Олюша, вчера, только что понесла А[нна] В[асильевна] письмо тебе, принесли твои два, от 22.I365. Отвечаю на твои вопросы. Никифоров-Волгин… — ты его так разделала, что ничего мне не оставила. Конечно, — «влияние», доходит до прямого подражания. Но что ты хочешь?! И мне отвратно читать, будто меня корежат, пародируют. Думаю — без умысла. Ах, милая… есть Лувр — и есть «панель», парижская, есть стены около Одеона, и бедняги «рембрандты» и «рафаэли» _в_ы_с_т_а_вляют… — порой не сплошь бездарные, как и Никифоров. Незнанием «моего» прикрыться он не может, он даже — вижу, вот, — еще в 37 году прислал мне свою книжку с надписанием — «Любимому русскому писателю» и проч., — «Земля-Именинница»… (это мое — из «Троицына дня») ну, я поглядел, — оглавление! — прочел на-выдержку два-три места и поставил в отделение — «ненужного». Настолько, значит, «любимый», что — «не могу не…» списывать, марая! Довольно с сим. — От Ивана Александровича — есть почтовое сообщение? Напиши, у меня к тебе просьба — в следующем письме. У нас нет, жаль. Пришли же его — о молитве. Думаю, что он и тут — «фи-ло-со-фи-чески»! Для _м_о_л_и_т_в_ы_ не может быть правил, определений — так-то и так-то… «мозговых». И все, что даже _о_т_ц_ы_ говорили, если не лишне, то — из-лишне! Единый наставник и водитель — _с_е_р_д_ц_е. И. А. чрез меру — во многом — правило-установщик. В нем есть порядком — склонность «учительствовать» и «ре-гла-мен-тировать» — теоретик! Даже и в «молитвенном» — дидактик и методик. О молитве… — он может хорошо сказать, но не _д_л_я_ молитвы (* У него и лампадка-то на электричестве: трык… — _в_о_з_ж_е_г! Чисто, удобно — и легко! но удручает [спускотня] французская! Легкомыслие.). Впрочем, иногда даже у «безразличных», но даровитых, и о _с_е_м_ выскочит недурно. У Герцена, к примеру, хорошо об «Иверской», почему она _с_т_а_л_а_ «чудотворной». _С_и_л_а_ напряжения прибегающих — сотворило чудо сие! Немножко от… фи-зики, правда… как бы нагружение аккумулятора или лейденской банки. Но — любопытно… Кстати, достань-ка Евгения Трубецкого, две статьи, писанные в 916 г., «Два мира в русской иконе» и… — заглавия не помню — «Смысл русской иконописи»366. Основное положение: в эпохи «страшного» — повышенное чувствование «миров иных», — не ново, правда, но у него это показано на примерах иконописцев русских, живших и в монгольском иге, и при Грозном… Затем… — «в покое» и в «довольстве» — упадок, власть — _т_е_л_а!

Ну, и мастерски же ты дала «сказочку о двух братьях!»367 И о «мебели»!! Кошмарное. Ми-лая, про-шу… нежней-любовней относись к этим стульям из «дохлого дома»: они же… — му-че-ники..! ты вглядись в них!! Или вели гостям вальсировать с ними или — их время! — плясать польки. Мажь их кремами, гусиным жиром, поливай супом, плюхай на них паштетом, если есть, вином обливай и… пригласи «влюбленных» и… пусть посидят на них, пошепчутся. В заключение — когда будет мороз — пусти на топливо, — и им будет утешение — «мы пригодились, пригодились!» — и тебе теплей. А рассказ про ведьму с газовым счетом..!.. — да «Плюшкины», просто, _п_р_о_с_т_а_ч_к_и, и «сухарь» его — потрясающая любезность! доброта! — Передай маме мои — тревогу и надежду на благое. Томит меня твое нездоровье, бедненькая… да, тут причинны нервы, нарушенное равновесие, разнобой в управляющих в _с_е_м_ нервных центрах. Думаю, что надо следовать последнему лечению. Простуды, грипп — так влияют на «эквилибр»[119], знаю по себе. — Сегодня — дважды «вой». Первый перебыл у себя, продолжался 2 часа! Второй, через 40 мин. — не выдержал, прошел через 5–7 домов, и перебыл в подвале, с Меркуловыми. Там — почти комфорт. Но если ночью… вряд ли заставлю себя. Я писал тебе, что раздвинул рассказ «Почему так случилось»… он стал полней, сильней. Я _д_о_л_ж_е_н_ был «выплюнуть» его из себя, мучил. Зародился в ноябре-декабре 43, когда тяжело болел… и _э_т_о_ мешало мне уйти в _т_и_х_о_е_ — в «Пути». Кстати, не прими «грехи» за мои! Меня, правда, тащили к церкви на корде, но — никогда не покупали «коврижками»! Я преступлением считал бы _т_а_к_о_е, тем более — матушка! Я «сеивал» по глупости «истину», я певал «Волгу»… да… но никогда не «татьянил» — поверь! Ч_т_о-т_о — что?! — мера?! — претило. Я же эн-когда все это казнил — в «Человеке из ресторана». Да, мера, некая «здравость», что ли, — «пушкинская» — прости, Господи! и — благодарю, Господи! Но мне _н_а_д_о_ было — поздновато, да… — ожечь нашу — поганую и — во многом чудесную — «образованную часть» общества! Я не беру огульно в рассказе ты-то поймешь… недаром там — чертом даже! — выделены «Пушкины», «Менделеевы», «Чайковские», «Трубецкие», «Феты»… и — Ми-ки-ты… и даже «воробей», ушедший от «разрешенного вопроса»! Так у Достоевского… Смердяков вешается, а «умник»-то… — «по-середке» остался. Ах, как все это дико-сложно! Одно знаю: _т_е_п_е_р_ь_ получен _з_а_к_а_л, надо только, чтобы для чудесного _т_е_с_т_а_ будущего сохранились _ж_и_в_ы_е_ дрожжи! Чтобы лучшее от лучшей части нашей преемственно было принято… — «дрожжи закала»! После _в_с_е_г_о_ — и культурного расцвета и — нашего пога-нейшего и страшного погрома в большевизме, этого потопа нечистоты… верю: не может быть, что все — впустую. А… _в_с_е_ — во-имя приведения к Цели, — т. е. _в_ы_с_ш_е_м_у, на что может быть способна страна. Она должна пережечь всю «нечистоту», в тугах изжить… и — донести врученный ей Крест — хотя бы до земного _н_е_б_а! Согласна, детка? У, какая ты му-дрица! О, дорогая… руку, руку!.. Если бы с тобой суждено было что-то еще делать, немного, немножко… _ж_и_з_н_и! О, не «для себя»!., «для себя» — это — «в_м_е_с_т_е»… только. Ну, ты понимаешь, ты со взгляда одного понимаешь — _в_с_е. Мой «рассказ» поймут, _п_о_ч_т_и, лишь — 5 на сто. Потому и не хочу печатать. Да еще в газе-тке! да еще половинками! — велик! Жаль. Но мать станет ли показывать ребенка, если могут увидеть одну «пятку»?! — или — через кривое зеркало! Жаль, что нет у тебя окончательной, _п_о_л_н_о_й_ редакции. Я еще помучил себя и всякими «вводами» раздвинул на 35 процентов! «Дураки» будут только хихикать на «черта» и на раскромсанного «профессора». А «дураки» оттуда — будут тупо тупиться… — ни-чего не поймут. А теперь, хоть последнюю главку «Лета Господня» пошлю тебе. У меня нет времени — все переписать. Мне нужно уйти к «Путям Небесным», торопиться их одолеть. Тогда я успокоюсь. Да, опять ты… ежишься и «сама себя обижаешь», по поводу моего распоряжения «правами литературными». Как раз наоборот. За тобой-то и признано «руководство», ты — _в_с_е_ решаешь. Но я, — и во избежание «кривотолков», и по другим соображениям, ввел еще лицо, связанное с Ивом и памятью покойной Оли: Юлю. Ты многого не ведаешь. За эти последние годы — войны! — я ей мно-гим обязан… — правда, Оля[120] слишком всю себя отдавала… — это ее душевное право. Но я и указал, что ты, как никто, знаешь «душу» моего творчества и я заповедую руководиться повелительно _т_в_о_и_м_ суждением. Так сказала мне совесть, когда распоряжался. И мне грустно, что и в _э_т_о_м_ ты почувствовала какую-то мою недооценку, недоверие! Нет, как это неверно..! Ив не в силах тут, знаю… и Юля… — куда ей… но она, ради благоговения к светлой памяти «теть-Оли» — уделит от своего досуга. Она куда старше тебя, ей 51–2 г. Видишь, _к_а_к_ я тебя _з_н_а_ю_… как я тебе верю, как высоко чту тебя. И как дела у меня — тут-то хоть — не разойдутся со словами… Я просил тебя не раз — и ты хорошо отвечала мне. И потому, думаю, тут с моей стороны нет дерзкой нагрузки… на тебя. Да?