Чтение онлайн

Целую тебя, моя девочка, будь тихая, прелестная, ласковая, — и — здоровенькая. Бог соизволит — и свидимся.

Твой всегда — и — навсегда! — Ваня

65

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

29. XI.43

Милый Ванюша, несколько дней тому назад приплыло наконец-то твое долгожданное письмо322 (слава Богу — ты здоров, а молчал, наказывая меня), а сегодня и еще одно от 23-го, с приложением Вигена323.

Я писала тебе на днях, но не решилась послать всю ту мрачность, которая сама-собой вылилась в строчках. Жалко мне стало тебя. Ах, не рассказать всего. Многое, многое и кружится и вихрем проносится в голове, и тяжелым камнем порой давит днями и днями. Ну, и все же не стоит других еще втягивать в это. Мне только иной раз тяжело быть совсем без друзей, но это тоже уж нечто общее, — в жизни одинок человек, как и в смерти, как и в час прихода его в мир. В молодости все это легче как-то бывает. Ну, довольно. Я рада, что ты здоров — это самое главное. И очень хорошо, что работаешь, что все тебя занимает, вплоть до кухни. Ты любишь жизнь, ты хозяин в ней и это тоже очень, очень хорошо. А плохо вот, когда начнет казаться, будто роль твоя сыграна, а что еще хуже, — что даже и не сыграна, а так, ушла, просто не удалась. Тогда уж, пожалуй, и не удивительно, что люди сметаются из мира, как пыль. Вот даже родные Вали и те что-то вроде таких мыслей высказывали, — что, де, ей уж лучше _т_а_м, тут-то, де, ей и места не было. Но довольно, довольно же наконец! —

Твою Мадонну я не видела еще, не была в городе, — у меня нарыв под ногтем большого пальца ноги и не могу туфли надеть, бегаю в домашних. Теперь лучше, и я собираюсь на Введение в Гаагу, конечно, если все благополучно. Обязательно отыщу эту копию, вероятно найду ее в Художественно-историческом институте324. Ты очень полно дал ее — не трудно будет искать. И, вот пока не забыла, — посылаю тут же тебе «после ливня» на ватке, но ты напрасно меня упрекаешь, — я несколько раз тебе эти духи слала, в первый раз — тотчас после их получения и затем часто душила письма, тогда, в период моих «огней», как ты выразился. Но думаю, что они улетучились, они очень летучи. В последний раз, когда я ими душилась (гости были), — Сережа спросил даже: «а ты почему не надушилась?» (У Фаси все разнюхивали ее парижские духи). И были все удивлены, что эти духи совсем не чувствовались. А м. б. я их почему-либо тогда не приняла, как следует? Во всем ведь должна быть гармония и даже у человека с духами. Т. е. не «даже», а именно. Я не удивилась, узнав о Ивикиной дочке325, по твоим сообщениям так и должно было быть. Но что меня удивляет, так это ее двухименность — Екатерина-Ольга. Почему? Это западно-европейская манера навертывать сотни имен. Но зачем же, если и мать стала православной, это офранцуживание? Моя одна приятельница (из давних, юных лет), желая лучше приспособиться к окружающей обстановке тоже подобное устроила: она вышла замуж за некоего Бориса, ну а по ее качествам кому же мог сей Борис уподобиться, как не царю Борису? Ее мамаша так и болтала в простоте, что «Олечка (тоже Ольга) сынка, если будет, назовет Феденькой, чтобы, как у Бориса Годунова». А когда родился сын, то мамаше показалось имя Федор слишком кучерским, а идея-то заманчива, да кроме того, еще до появления сына на свет, все готовилось и шилось для неведомого Феденьки. Ну, как быть? И решила: назвала по метрикам Manfred’oм, a в купели Федором. Я удивлялась, какое же это православное имя Manfred? «Ах, какие глупости, не может же он чудищем в школе быть, ему немцем надо расти». У Ивика тоже видимо: Ольга слишком уж французам чуждо, а Екатерина — у всех есть. Ну, а чтобы память тети Оли почтить… вот и Ольгу еще приклеили. Я не люблю такую смятку.

Кстати, мой хирург не кальвинист, а католик. У кальвиниста немыслима какая-либо икона, а тем паче Богоматерь. Они же прямо гонят Пречистую. Так дико. Нет, мой хирург католик и очень верующий. И, как это обычно бывает, именно потому что истинно-верующий, смотрит на все широко и не душит своим вероисповеданием. Слышала на днях, что будто он решил жениться на своей бывшей пациентке (ампутировал грудь — рак), Shalkwijk’cкой приходской сестре милосердия, простой крестьянке, очень не молодой и весьма некрасивой, но доброй.

Он в моих глазах еще больше вырос. В Голландии чувство ранга и происхождения доведено до болезненной точки, а тут… очень известный доктор, сын тоже очень известного врача из очень хорошей семьи. Он совсем не молод, думаю далеко за 50, не женат — не сумел урвать себя от работы, от пациентов, да и теперь-то говорит: «Моя личная жизнь не должна ни в коем случае отзываться на моих больных». Он в год делает 3000 операций, а практикует уже 20 лет. Если не сплетни, то желаю ему счастья. Подумай — берет больную, неизвестно еще с какой перспективой, полу-инвалида, не беря в расчет вообще ее внешность. Говорят, что постоянно у нее бывает. Не знаю.

Рука моя болит опять невыносимо, теперь погода. Сегодня гроза. Грудь иной раз так сверлит, что еле удерживаешь крик. Ну, это-то ничего. Недавно опустила я сухую Розу Иерихона в воду и она 2 дня «цвела». Чудная вещь это у Бунина326. Я все вспоминала, глядя на этот серый клубочек. Где Бунин? Жив ли? Вот этот цветок уверяет меня в мысли, что у цветов есть душа. Будут ли цветы там? И животные? О. Дионисий говорит, что что-то такое будет преображенное. У меня масса цветов. Люблю их. Садик засадили с Тилли на днях тюльпанами, гиацинтами и нарциссами всяких видов. Крокусы разбросали по лужку. Были как-то гости (* После похорон Вали звала я ее родных отдохнуть и заодно Фасю.), навезли тоже цветов, вся комната была полна: и розы, и цикламены, и гвоздики чудные, хризантемы. Очаровательно, но мне всякий раз больно за срезанные цветы, жаль их. А сколько людей убивают! Мне так это жутко. Сил не хватит на восстановление и залечивание ран потом. Если бы Господь мне дал здоровье, — сколько работы каждому после войны! Я только и жду и жажду быть полезной. Счастлива за тебя, что «Неупиваемая чаша» нашла путь к сердцам. Дай Господь! Милый, как я понимаю твое состояние при последних главах «Лета Господня», как горько должно быть тебе все это снова оживлять. Когда же все это напечатается?! Как жду прочесть! Кончаю. Прости за бесформенное, «не мое», письмо. Я вся какая-то стала с болезни иная. Мне часто трудно бывает писать. Шахбагову на его замечательное письмо не могу месяцами ответить. На днях писала и бросила в печку и теперь уж знаю, что вообще не напишу. Крещу тебя. Оля

[На полях: ] Пришиваю ватку с духами.

Ну, Ванечка, будь здоров! Господь да сохранит тебя, благословляю тебя. Оля

66

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

25 ноября / 8 декабря 43 8–9 ч. вечера

Твое письмо от 29.XI, почтовый штемпель — 1.ХII — получил 7-го XII, вчера. Сегодня же отвечаю.

Вот, дорогая моя «волынка», опять затянула — «со святыми… да к такой!» — это из последних глав «Лета Господня», из ругани «известного ци-мика…» — по словам тети Любы, моего «крёсенького», в начале болезни отца, когда отец «вдруг выздоровел», на день — два… Да, у-падочное твое письмо… но ты меня уж приучила к таким, волынка. Да не умирай же пять раз на дню! Принимай для — «бьян-этр’а»[108] чего-нибудь, вроде того впрыскивания, что мне, как раз год тому, прописал французский врач326а. Я тебе писал и состав. Помню, шел 7 дек. заказывать тебе цветы к Рождеству, — от ворот поворот, кон-чено, объявили мне в магазине Боман… — и вот, помню… иду-плетусь, — был очень слаб! — по коридорам метро, и то-шни-ит… раза два «срыгнул» в уголки, как пьяные… а сам все — ну, не во все горло, понятно, а то в «приют» посадят, — все пою, пою… эдакий подъем, и на все плевать! Самому смешно на себя: тошнит, а пою! А это какая-то ничтожная капелька какого-то сока африканского растения… и меня, «мыслящий тростник»327 заста-вля-ет орать и чуть ли не плясать! Тут же и вывод: «сколько же _е_щ_е_ тайн вокруг!., и, м. б., есть „тайна“: принял капельку какого-нибудь австралийского лопуха… — и — продлил жизнь на 50 лет!» А посему — плюнь на все «суеты сует» и на ветер, который — дурак! — все «возвращается на круги своя» — чушь, никогда не возвращается, а все кружится с пересечкой своих орбит! — не знал идиот-соломоныч метеорологии! — плюнь — и… пи-ши! При-казываю!!! Приказываю, милая ты моя волыночка. От твоих «прыжков» вверх и вниз ничто ровно в мире не изменится, а разве ежедень оторвешь от своей жизни по несколько минут, если не часов. Вот что, сделай для меня, мне это очень любопытно: опиши мне хотя бы один только день твоей жизни на «схалквейской» ферме. Но — с полнотой, с подробностями… — как бы малы ни были… и со своими — о-чень важно! — ощу-ще-ни-я-ми… мыслями… хотя бы, смотря, как подмывают зад поросеночку, вдруг бы ты думала о… Шопене, заливном, треклятом Черчилле328… о Рубенсе329, о сапогах в смятку… Чтобы я видел тебя _в_с_ю, в хозяйстве и _в_н_у_т_р_и… Ну, про-шу!!! Ты трусиха, гордячка, и скверная поросеночка… так, после «Лан, дыши!», — и не посылаешь ничего. Написала для меня, а послала хирургу. М. б. потому, что и этот очерк о детстве нуждался в его ноже?! Напиши! А то я брошу тебе писать… Что за удовольствие все время читать тысячное издание «Премудрости» Соломоныча! С меня и своей «суеты» довольно. В самый день отправки последнего письма, 24 ноября330, я свалился. Пожаловали два неприятнейших посетителя: М-м Грипп и Мсье Бронхит. И проторчали у меня 12 дней, очень серьезно и назойливо. М-ль Крым опасалась… но — вытянула-таки… аховыми горчичниками и банками. Я, вообще, боли не выношу, нетерпелив, но горчичники, даже «аховые» осиливаю даже до 20 минут. У-х!.. Раз так взодрало… вскочил… и минут пятнадцать, согнувшись, покачивался от боли, и ныл, как больнющий зуб. И — выстоял! Один, ночью… Попросил случайно зашедшего поставить мне на спину 4 штуки… тот ушел, а я… — все и качался. И — оборвал «самое главное». Так вот, за эти 12 дней… — Юля свалилась сама, — я был в этой «эсхатологичности», столько передумал!., дошел до полного… «отрицания _в_с_е_г_о!» — ну, зови некоторого человечка с «мерочкой»..! — а тут еще вот-вот черти в небесах… вот-вот мои «помпеи» раздвинутся… — я же в таком… «пристреленном» местечке живу… кругом все «объекты», хотя для «чертей» англо-американских существуют лишь «ковры» и «площади» для чертовой игры, так что… жди и жди… — и часто начинают петь «сирены», — если бы гомеровские! — с ними бы пошутить можно, любезный там и остроумный экспромт-комплимент сказать… эдаким бесом мелким рассыпать — «м-лль… как вы прекрасно-страстны, как страстно-прекрасны… лепестки райских роз слетают с ваших губок… в ваших глазах неупиваемая бездна обещаний…» — и прочее… А то ведь одна и одна речитатива: «мементо мори!» И тут… держи горчичник… еще минут десять! а уж вся кожа содрана. За эти 12 дней я растерял весь «заряд» рабочий… только теперь, на 4–5 день нормальной температуры я прихожу в себя, и пишу тебе. Лопаты, какими я перерыл многое в себе за эти 12 дней, настолько сильно-страшны и безнадежны, что… конечно, не стану разглядывать, что в себе наковырял в тайниках… — это, в сущности, — мертвящий НУЛЬ! Я его смахнул. Ладно, пусть все — «беллетристика», пусть все «ловко приспособлено» хитрым человёнковым умишком, вплоть до величайших за-здешних построений в религиозных системах… пусть! Но я ведь и «неприспособленное» ощущаю, хотя бы «Царицу Небесную» 3-го сент., «Мадонну», св. Серафима в 34 году, слова — во сне! моего Сережечки, на 2–3 окт. с. г. — «папа, я пришел _п_о_б_ы_т_ь_ с тобой!» — я же и _э_т_о, _т_а_к_о_е_… вписал в книгу _м_о_е_г_о_ о-пыта!.. куда ж я _э_т_о-то пристрою, как объясню? А посему… — не думать, не рыть лопатами, тем более в состояниях упадка… с температурой, в одиночестве неисповедимом! Говоришь — «друзей нет»… А я себе, когда бы такие два словечка навернулись… сказал бы: _е_с_т_ь_ у меня, далёко, но есть, не дотянусь — а есть… — и _т_а_м_… и тут, в Схалквейке, я не один! не одинок… ведь ты же мне сама внушала это, в письме — первом! — июнь, 39.

МАШИНКА ИСПОРТИЛАСЬ, ПОДЛЯЧКА! ВСЕ НАОБОРОТ!!!

Ну, выпрямилась, стервозочка! И тебе не стыдно? — не машинке, а тебе, тебе!!? — так волынить? М-ль Крым прописала мне впрыскиванье — два раза делал (до болезни)… — очень хорошо. Нечто гормонное. Не органическое, а синтетическое. Удивительно живит. Я — может быть через это и «нахожу себя». Какая-то тоже «капелька»… Скажи хорошему врачу… пусть тебе пропишут! надо бороться с «упадочными припадками». Они же так яв-ны! Письмо твое, после 8 окт., — день преп. Сергия! — и… — эти последние!!331 Какой слет вниз! Ведь голову так можно сломить. А мне-то каково принимать такие дозы… в моем-то полнейшем, здесь, одиночестве! Не подумала..? Я из кожи лезу — заставить тебя быть просветленной, уповать, верить в себя, я столько сил положил на это… я же на тебя себя растрачивал… — и все впустую!? Хорошо же ты меня… не говорю, что любишь… а — чувствуешь! и так мне платишь за мою веру в тебя, за мое любование тобою! «Роль сыграна»? и еще отчаянней — «и никакой роли-то не было!» Тьфу! тьфу!! тьфу!!! «Окстись! отплюнься!!!» — кричал на меня Горкин — в последних главах332. Чего твой дурак Денис знает о том, как _т_а_м_ с животными?! — «будут преображенными» — это ты и у ап. Павла найдешь, его перечитай. Это ты к нему-то, к бледноглавому-скорбно-му за — _э_т_и_м_ прибегаешь?! Как же, он разъяснит… Ты — к Нему обратись! к Нему — в его Слове! а не к бедному истеричному попику. Он пусть «темным» расписывает, а ты себя не _т_е_м_н_и. Ты в мильон раз глубже и умней попиков. Не смей в кликуши, в юродцы… — не отрекайся от данного тебе Господом, отцом и матерью, и всеми твоими чистыми предками, наследства! Ты — умна, ты — наполнена… ты не нахваталась, а на-копи-ла! Пойми и — владей… и собой владей, также. Смотри на жизнь свою и вообще на жизнь не как раба биемая, а как _х_о_з_я_й_к_а_ в дарованном тебе хозяйстве! Как мудрая хозяйка. Мудрая хозяйка во всем и со всем — _н_а_й_д_е_т_с_я, а не станет волынить и метаться за советами к хозяйчёнкам полоумным… она и их-то обязана «призвать к порядку»! Ты не ценишь, что еще можешь дать голодному ребенку кусок, — а это — великое счастье! Вду-майся! И правь жизнь, а не ползай под ней. Несчастненькими, загнанными, слабенькими, биемыми, страждущими… — стараться видеть себя, и даже тон голоса несчастненький принимать, и клониться всячески… — усладительно-больно, о сем много у Достоевского, есть и у психиатров… Но это не Жизнь, а — клиника. Если бывают эпохи, когда жизнь обращается как бы в бойню и кладбище… — так это все оттого, что «плохо хозяйничали» в ней. Но оазисы остаются, жизнь жи-тельствует… Так помогай же ей «жительствовать», а не добавляй еще от «кладбища» и от «бойни» — хотя бы «самобойни»! Я так киплю сейчас на тебя, что… изругал бы тебя, словами бы затерзал… Но мне тебя жаль, я же люблю тебя, мою Ольгуну! Голубка, умирись и совладай с «духом угнетающим, духом уныния». Накатило..? К светлому Сергию, Серафиму..! А Она, Благостная, — к Ней-то ты…?! Хотя бы в праздник «Покрова» вдумайся, прочти песнопения его! Когда-то я написал «Покров»… знаешь? После Оли… — для «Лета Господня». Иначе — _в_с_е_ _р_а_с_т_е_р_я_е_т_с_я, если мы так недостойно откажемся от «наследства»! Пущена в Жизнь… — твори, и творись в ней. Во имя лучшего, что есть у нас… — во _И_м_я_ _Г_о_с_п_о_д_н_е! Ну, дай поцелую плачущие твои глаза… пусть не плачут. Дай мне милые губки твои… поцелую, — пусть не кривятся горечью… ручки дай… — исцелую все пальчики… — пусть творят! О, если бы я был близко, с тобой!.. Две головни в поле… — о, мы поддерживали бы друг друга… Г_о_р_и, пока не догоришь, не сгоришь вся, но — пусть горенье это будет давать и тепло, и свет. Голубка… Олюночка…

— Духи вдыхаю… они тонки, напитали бумагу даже… я их чутко слышу… и в них твое дыхание… Ах, Олёк, если бы ты знала духи «Грепэпль»! — Блосона (Blosson). Это — старые английские духи. Я покупал в Москве. Только их и держала Оля. Этот «Цвет яблони» — изумительно нежен… «После ливня» — жестковаты в сравнении с ними. Те… — «душа духов», их мысль, их — _и_д_е_я. Ландыш — мужик перед ними. А «После ливня» — ну… виолончель Брандукова333 перед едва ощутимым дыханьем арфы под вдохновенной рукой покойной Айхенвальд334 (матери певицы Большого театра), в оркестре Большого театра. Парижские духи после старинных английских — это джаз-банд после шопеновского вальса № 3 — самого глубочайшего, тончайшего, неуловимейшего его! Недавно Юля мне играла — а меня тогда тошнило! — когда я жил у нее в парижской квартире несколько дней. Меня _у_н_е_с_л_о.

Я не «наказывал» тебя, посылая после письма от 6-го XI — только 24-го, а потому так, что — работал и — не было от тебя очень долго: ты мне после З.Х (твоя дата) написала только… 25.Х — 22 дня!! Получив 3 ноября — написал 6-го, потом 23. Целую. Ваня

Ты совсем не считаешься, ско-лько и как я писал и пишу тебе! Я знаю: если бы я писал кому так и хоть — 1/10 часть… — почли бы себя счастливыми. Очевидно, мои письма тебе — как «летом… лимонад».

Я говорю сознательно, если нет желания — не пиши, не силься, «через себя»! Я слушаю музыку… люблю ее… и всегда чувствую, когда по-игрывают, не-играют, а… наигрывают, по-игрывают. Я не виню тебя — я болею этим. Не можешь — не пиши. Не надо через силу… Но знай: для себя, в _п_у_с_т_о_т_у — я писать не могу. Не старь себя: в сравнении со мной, ты — младенец. Если б я был твоих лет!!!.. Ведь это — 1916!335 До — «Неупиваемой чаши». Прости, родная Ольгуночка, м. б. ты жесткость уловишь в приписке на 3 стр.[109] Я считаюсь с потрясением после операции твоей, не виню тебя… но я и не могу не воздействовать на тебя: надо владеть собой и — надо принимать меры против подавленности.

Ватка с духами «Lilas Persan». Вот — весна тебе! Будь ею!!

67

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

10. XII.43 8–40 вечера

Сегодня я как-то остро беспричален, но борюсь с этим — и пишу тебе, — устало, правда.

Дорогая моя Олюночка, в прошлом письме, вчера, я не на все отозвался… Самое главное — «Ты _ж_и_в_е_ш_ь», говоришь ты мне… — «ты — в жизни», «все тебя захватывает»… — или вроде того. Ну, что ты из себя ба-ушку делаешь, которая, будто, _о_т_ж_и_л_а?! В тебе все данные, чтобы любить «жизнь», и ты ее о-чень любишь… но нет в тебе воли или… навыка? — чтобы не отшибаться от жизни. Мне думается, что не надо отворачиваться от нее или идти-влачиться _п_р_о_т_и_в_ нее. Как в игре — особенно в рулетке — _н_е_л_ь_з_я_ идти против «талии», а норовить — «в ногу», пусть даже это и очень тревожно, и неприятно. Опытные игроки говорят: «нельзя дразнить богиню игры!» — т. е. ее «ветер»: с ног свалит! А… — крутись в том же ветре… куда-нибудь и принесет, а с ног не свалит. Я наблюдал в Монте-Карло, как «сваливало». Опытный игрок примечает, откуда и как дует… и старается подставить, в игре-то, свой парусок: авось и черпнет… — так сказать, расшаркивается перед М-ль Рулеткой: «дамам покорный поклон». Это не значит быть покладливым, нисколько, или — «с волками жить — по-волчьи выть». А вот что значит: не дуться на жизнь, а принимать ее — бестолково-сложнейшую — с улыбкой. А она — необъяснимо это! — очень улыбки любит. Есть поговорка: «она те — щёлк, а ты — как шелк…» — и незаметно скользнет удар. Я только стараюсь разобраться, говоря так: сам я никогда не живу по заданию, «принимая меры»… я всегда спохватываюсь уж вдолге после… но разбираться необходимо. Чаще всего действую «по вдохновенью». Так и действовал, когда — и не раз! — писал тебе: «пиши хотя бы о ферме». А теперь вижу, что пра-вильно, и надо выкинуть это — «хотя бы». Если вдумаешься — увидишь, какая важная и исключительная эта задача-тема. Вдумайся в мое «Солнце мертвых». Я начал его «ощупью», не зная — что и зачем дам… — и дал, _ч_т_о_ _н_а_д_о. Подумай, в какую эпоху живем, как и _ч_е_м_ живем..! _Э_т_о_ больше не повторится. М. б. и вообще _н_и_ч_т_о_ не повторится, ибо и повторяться-то будет уже _н_е_ч_е_м_у! Но это другой вопрос. Жизнь как бы на голову поставлена. Так вот, дать «жизнь фермы» — в такую эпоху — о, это заманчиво! Ведь под «фермой»-то разумею я не только скотный двор, птичник, огород, бидоны и прочее… — лю-дей разумею! всех и всяких. И — как _с_е_р_д_ц_е — разумею… разумеющую, _ч_т_о_ вытворяет ставшая на голову жизнь. _Т_в_о_ю_ душу, твои _г_л_а_з_а, сердце, разум… — все чувства. Видишь, как поднимается, как вырастает «смысл» работы? Тут _в_с_е_ м. б. захвачено в творческую сеть — и выловит сеть эта улов необычайный. Средненькие возьмут из твоего «романа» — что по силенкам им, а чуткие — _р_а_с_к_р_о_ю_т_ все богатство сердца и духа творящей. И — понесут, насытятся. Другой вопрос — чего больше черпнут: сладкого или — горчайшего. Но тебе-то какое дело до сего? «Ты — сам: живи один…»336 Уверен, что мое «Солнце мертвых» не раскопано даже и с поверхности… — это не похвальба, а горькое убеждение… Но оно мне-то дало такое большое поле, что я мог и клясть, и обжигать, и пророчествовать… говоря о — по видимости — таком _п_у_с_т_ы_н_н_о_м_ и обглоданном. Многое я высказал — выплюнул… из себя. Для чего? Не знаю. Так дышалось… _ж_и_л_о_с_ь_ в работе. И когда я думаю о ферме, получая краткие толчки от тебя же, о ней кое-что — мелочи! — мне писавшей, я вижу ясно, _к_а_к_а_я_ это захватывающая работа. Недаром я не раз подталкивал — интуитивно! — тебя — возьми, начни… Да, как _ж_и_л_а_ ферма, и все, что в ней и вокруг… — ка-кое же великое поле! И люди, и зверюшки… и даже «мертвый инвентарь». И как все это протащится через «живую душу», и как это скажет «живой душе». Сколько «пуповин» перервано… у всего! А сколько положений и творческой _с_в_о_б_о_д_ы — говорить о многом… до песен и плача ветра. А «романов» и «драм»-то сколько! Вспомни «Холстомера»… вспомни мою курочку «Торпедку»… — сколько всего — _н_а_в_о_д_и_т, о чем и не помышля-лось. И все это совершенно безоглядно, и ненарочито, беспристрастно. Страсть скажется… почувствуется. Когда я начинал свои «Суровые дни» в 14 году, я и не помышлял, _ч_т_о_ дам. А оказалось вон, что — захватило, и Леонид Андреев приезжал ко мне, как просил… — только продолжайте, давайте нам, в новую газету… — печаталось в журнале толстом, кажется, «Русские записки»337. Простая задача: как отражалась война в «глубине России» — деревне. Революция все оборвала, я успел дать очерков 10–12, только на одну книжку, — а ско-лько можно было бы дать, _ч_е_г_о_ и _к_а_к_ коснуться! Завершилось это — ты знаешь — «Солнцем мертвых» и его продолжением — рядом книжек, где я все вывалил из души. И когда вывалил — с передышкой для «Неупиваемой», писанной в 18-м г. — я мог прийти в себя — и дал «Лето Господне», «Богомолье», «Пути Небесные»… Ольгуна, в жизни творчества есть известная закономерность: оно дает «искру» от ударов, и художник часто о сем и не помышляет… по-сле уж разбирается. Дает и «контр-удары»… — думаю, что «Неупиваемая» была защитительной попыткой такого «контр-удара»… — криком из души, Кому-то: «спаси, погибаю!., дай тишины, забытья… дай укрытия..!» — Ну, оставлю о себе, не до себя. И, конечно, не до рисовки собой. Ты понимаешь. Мне хочется _т_е_б_я_ убедить, тебе представить ясно, _ч_е_м_ и _к_а_к, — и с полным правом! — можешь быть ты _в_з_я_т_а… и тогда не подымется в душе горького упрека «судьбе»… Или ты малым сочтешь те чувства, которыми наполнялась, когда слышала, как голодный рот девочки, пришедшей издалека, или мальчугана… слюняво _х_л_ю_п_а_л_ забытое молоко… жевал-глодал хлеб, обжигался картошкой..? Вспомни-ка… А это — доро-гого стоит… — это цветение души, от сострадания, жалости, сознания бессилия и — _с_и_л_ы! — дать голодающему ребенку кусок! Это страшная и светлая поэма! Начни — и распишешься. С самого «адама». Жила-была ферма… и жила-была Оля… — и как они по-няли… _п_о_н_я_л_и_ друг друга… — да, ферма имеет много «нервов» и «проводов»: голоса животных, трепет ветвей, звон бидонов, мэканье телят… вздохи кобылки, потерявшей… и — «романчики», порванные… и — люди, люди… разные! И — _с_т_и_х_и_ и… — сколько тут матерьялу! Свето-тени… А тихие яблоневые сады..! И все это пронизывается… радиовестями… и музыкой, и кровью. А картина «налета» на ферму! Ну, на твою не налетали пока, слава Богу… но ведь на сотни, тысячи «ферм» уже налетали… и — тихий ужас животных… и их глаза… Если бы мне было сейчас лет 50–55, я дал бы сам «ферму», не зная ее… я ее _с_о_з_д_а_л_ бы… из ничего, внутренним зрением своим! И тебя, и себя, и сотню неведомых мне голландцев. Как, не видя еще Германии, я когда-то, в 22 г., написал «Чужой крови»338… — Знающие заявляли: вы прожили лет 10 в Германии! Ты обладаешь этим «шестым» чувством пылкого ви-дения воображением, и ты — _м_о_ж_е_ш_ь! Подумай над моим «толчком»… или — так и отпишешься: «не могу… я устала… нет цели, нет смысла… ты все преувеличил…» и проч. Клянусь, я тебе _т_а_к_ пишу в последний раз! Терпение мое истощилось, я замолчу. Ну, будем писать, не касаясь «творческих» процессов, а… ну, умная молодая дама переписывается с несовсем безынтересным старым писателем… — так, «легкая музыка», от нечего делать. Ты удлиняй промежутки между письмами, я стану делать то же… и — сойдет на-нет… «переписка друзей». Повторю, как писал когда-то: не отмахивайся от лучшего в тебе… а то я, под внушением такого отмахивания, — и для облегчения души, — и впрямь стану себя убеждать, что ты, просто, «приятный силуэт мелькнувшей незнакомки»… Да так и лучше, пожалуй, а то надоем тебе с этими уговорами — и скажешь — про себя, пока, — раздраженно: «вот навязался-то… эти уж ста-рые писа-тели!..» — Твои письма снова и снова — и в который раз! — становятся… чуждающимися, дале-кими… — отпиской.