Чтение онлайн

Никто «под советскую дудку» не пляшет — я разделяю власть и народ. В данный момент ощерился весь мир на русский народ — на нашу землю. Я делаю выбор русского человека. Все остальные точки зрения считаю неверными. Ты можешь считать неверной — мою, но каждый свободен в выборе мнений. И скорее буду русской коммунисткой, чем английской монархисткой. Но этого не надо, нечего и говорить. Не задевает!

Я не говорю уже о твоих (по-твоему, видимо, совершенно естественных) обычных уколах мне. Этот намек на «квас». Все это м. б. и так, но не думаешь ли ты, что именно таким образом оскорбишь особенно больно, ибо бьешь безоружного, его же оружием!?

Но довольно. Мне невыносимо больно от того, что ты конечно сам страдаешь. Но я не в силах ничего сделать. Ты выдумываешь, а в твоей фантазии кто же волен? Простой случай с оперой в Париже: ты его разукрасил так, что действительно как будто бы тебя тяжело оскорбили. А что было-то? Я днями бегала за билетами, (тобой же руганная за отлучки), без знания языка. Не получила ничего, кроме этого дрянного места, хотя просила Ксению Львовну взять по 1000 фр. за место (спроси ее — умоляю!), хотела тебя именно как следует пригласить. Я была смущена, но т. к. ты же — свой, не остановилась, ибо мне очень хотелось послушать хоть одну оперу с тобой. Твои упреки выходят из всяких рамок болезненности и бьют нестерпимо. Но как хочешь. И так все! Я пошлю тебе сегодня заказным «Куликово поле», хотя оно уже в окончательной редакции. И «Иностранца». Я ничего больше не могу ни писать, ни рисовать. В груди «кол». «Метаморфозу» не пошлю тебе конечно обратно — это детское: — «на Вы» и т. п. Перевод «Богомолья» пошел было хорошо, но теперь ничего не делаю. Завтра еду с доктором в Вурден за фруктами на автомобиле, — а то бы, вероятно, и завтра проплакала. Dr. Klinkeitbergh был у нас с визитом в субботу — говорил только о тебе. Раскатал твою Эмерик (тоже ведь за нее меня хлестал — помню. Только я-то не выдумываю, а факты имею!) Сам спросил: «А что значит „ogarok“»?663 И когда объяснила — «как можно так неряшливо переводить?» У тебя и Златка — богиня, если меня помучить надо. А если бы я так?

Я так тоскую, так прибита, что не рада жизни. Я, наверное, нестоящий человек, я никому не нужна. Зачем, зачем я родилась? Жить-страдать, все время страдать, для того, чтобы с ужасом в душе ждать смерти! Я сознательно рада, что не имею детей! Зачем связывать к жизни такие же жертвы?

О, как мне нестерпимо тягостно.

Все, все плохо. Я испортила жизнь и свою, и чужие жизни. Я проклятая какая-то, — к чему ни прикоснусь — увядает.

Меня дома не понимают. Искусство мое — им — забавка, провождение времени. Вижу. Не с кем поделиться. Мама обожает Сережу — вся в нем. Я — между прочим. М. б. и любит, но мы так различны, что она тянется к нему.

[На полях: ] Ванечка, одумайся, обратись к Богу. Я хорошо к тебе! Но очень страдаю.

Ну, Господь с тобой. Я не сержусь, я убита. Оля

Вчера у нас страшный случай: въехал молочник с автомобилем в канал (что нарисован у меня), — утонул — 24-летний красавец-жених. Под водой все гудел, звал. А 20–30 человек на берегу были бессильны. Наш работник вытаскивал. Все это в 2-х шагах от нас, на том самом месте, где я рисовала картинку, что у тебя. И от этого события тоже такой гнет на душе. Ехал за нашим молоком для фабрики. Собирал на грузовик и по деревне.

[Приписка на конверте: ] Между прочим: о Фрейде читала по настоянию И. А., очень считавшегося с его теорией. И. А. очень многое из нее именно сам выводит. Плохо себя чувствую, не поеду завтра с доктором. Откажусь.

151

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

20. IX.46

Ванюша мой, солнышко, милый глупыш, задира и драчун, но все же хороший мой!

Сегодня день твоего рождения. Ты получишь цветы, я была у другого блумиста[212] и сказала, что их конкурент поставлял дрянь, потому и беру их в надежде, что они сумеют послать лучше. Сказала: — это большой, известный писатель, вот Вы имеете с хорошим именем предприятие и, очевидно, знаете в своем деле толк, — скажите мне, на какую сумму Вы могли бы достойное выбрать такому лицу? Он назвал. Я удвоила и сказала: если теперь он все же получит дрянь, то знайте, я уйду из Вашей клиентуры и не буду молчать, т. к. этакое было бы нечестно.

Он очень расшаркивался и обещал. Я заказала розы особенно красивые здесь «зальм-клер» — т. е. розово-золотые или, если их нет, то чайные, если и их нет, то что-нибудь иное, например, корзину с глоксиниями. Но не знаю, что пошлют. У нас на ту сумму подали бы роскошно. Магазин «Avrora», посылавший до сих пор, — протестантский, и безусловно представитель его в Париже тоже протестант. Я взяла теперь католика, думая, что в католической стране больший выбор среди католиков — их больше. М. б. Baumann всего один на Париж из протестантских блумистов. Не знаю. Но очень огорчусь, коли опять изгадят.

Обнимаю тебя все же цветами моими и прихожу душой к тебе сегодня в них! Молюсь о тебе и прошу всего, радости, света, здоровья, что тебе надо в жизни! Как прошу Бога! И вот о другом — таком горячем.

Я вчера кончила этюд к «Чаше». Акварель. Горю послать тебе. Слушай: если у меня не выйдет, то ни у кого не выйдет. Это говорю твердо. Я скромна обычно, но тут было бы фальшиво поддаваться этой скромности, надо объективно смотреть. «Чашу», как и все твое, я несу в душе так, как ты давал. Никто не знает тебя и не понимает как я. Это просто факт, а не хвальба, такой же факт, как то, что у меня длинный нос. Кому нравится, кому нет, но факт. Русское все — моя сущность, моя боль, моя жизнь (брось в «советской ячейке» — я знаю все, все терроры и сексотов, там ад, но нельзя делать то, чего жаждут англо-саксы. Я не приемлю ничего из дел советских, но живу Россией, а она жива в нашем народе. И будет об этом. Не обижай меня этикетками). Я горло перерву тому, кто «клюквой развесистой» стал бы кормить иностранцев, да еще в связанности с «Чашей». Понимаешь? Пе-ре-рву!

Я встала на точку зрения иностранца и поняла, что им надо. Они должны увидеть то, чего не знают, о чем ты пишешь, чтобы не исказилось у них представление о нас. Кто как не я сможет им сказать: «смотрите, вот это так выглядит, о чем вам говорит великий мастер». Какое счастье, что я могу рисовать! Я дам (не из-за денег, а из души!) им maximum русского колорита и покажу неведомое так, что они полюбят его и очаруются им.

Обычно дают тушевые иллюстрации. Это — провал для «Чаши». Что получится с ярмаркой, с ношением иконы без красок? Я сделаю так, что они сами захотят краски. Художники, за деньги работающие, считают часы потраченные и дают вот то, что стоит в «На морском берегу». Наброски в 5 минут. Нам надо здесь иное. Да, мои иллюстрации будут отдельные картины. Пусть так. Я работаю, не считая ни сил, ни часов. Горю, пишу душой.

По-моему, издать «Чашу» необходимо иллюстрированной. Только тогда ее поймут целиком. Они же ничего не знают, не видали. Я считаю нужным: ярмарку, ношение иконы, роспись храма (мальчик Илья), затем Илья сдает работу (встреча с Н_е_й).

М. б. коляску и Илью за кустами (но это не обязательно). Икону в монастырской трапезной и мужика исцеленного м. б. Но не знаю.

Я считаю, что _Л_и_к_а_ иконы, самою «Неупиваемую Чашу»664 нельзя касаться. Только один человек мог бы на это рискнуть. Это — ты. Ибо никто, точно не знает, кроме тебя. Коверкать же нельзя ни в коем случае. Лучше оставь загадкой. Любовные моменты, сколь чарующи они бы не были, я ставлю как иллюстрации — на 2-ой план. Они — общечеловечны. Для оживления книги, если издательство захочет, можно. В них тоже много чисто-нашего, но все моменты чувств каждый читатель воспримет все равно по-своему. Я считаю, что очень ответственно показать верно наш быт, нашу суть. Это я никому не отдам. Знаю: застилизуют, изгадят. А я то облазила с детства все это и сколько же подползала под образа. Ярмарку шлю на днях тебе. Тотчас же верни заказом! М. б. покажешь только Ксении Львовне. И тотчас же мне отпиши: как ты видишь ношение иконы? Несут ли ее девушки на руках или 4 мужика на носилках на плечах? Носят ли еще какие иконы или ее одну? Есть ли хоругви, крест и фонарь, обычные при кресте. Ход? Духовенство сзади? Для ознакомления с нашим, могучим, можно бы все это дивно дать, но мне милее представлять икону одну Е_Е, несомую 2-мя девушками. Не знаю. Но пожалуй для неубогого крестного хода надо бы дать все как бывало тоже. Всяко ведь носили. Есть ли монашки? М. б. пустить 2–3 с тарелочкой «на храм Божий»? Икона в киоте или нет? И еще: как она выглядит: чашу в руках держит или руки воздетые?[213] Скажи тотчас. Я страдаю, что не знаю этого, а то бы уже писала. Сейчас же пиши мне. Слышишь!? А то я остыть могу. Такого у меня не было. Ваня, будь осторожен с переводилческой интригой. Мне трудно судить, кто прав, но зная Эмерикшин «напор» — боюсь не крутит ли она. Она ведь у «Павуа»?665 Попроси навести справки стороной, хоть Зеелера. Обязательно пришли мне тотчас же перевод Монго. Я дам его прочесть (не доктору, увы — он уехал, болен, и я боюсь — серьезно!). Дай Эмерик на пробу перевести страниц 10 и дай сличить, сличи сам. Ведь передо мной не стыдились на пробу предлагать переводить из «Богомолья» и на суд И. А. дать? А ее боитесь? Тут же большее зависит от их интриг. Я никогда не думала, что Эмерик тебя как женщина околдовала (тут, ни вода, ни вино — ни при чем), она напором своим и… нахальством тебя… «оболтала», твои слова! Оболтала. Она же при мне выхватывала у тебя права на «Чашу», а ты и не заметил сего. Я никогда не заикнулась об этом, а она — очень просто. Я знаю, что она у тебя все вырвет, коли захочет. Ты очень личен в оценках и сам того замечая[214] написал: «Монго раскатал бы д-р К[линкенберг] и был бы прав»666.

Значит на «раскат» переводчика вообще ты согласен, но если это коснулось Э[мерик], то можно даже за это выбросить как тряпку и 7-летнего верного друга? Я не хочу ссориться, но этим показываю тебе как она тебя околпачивает. Что Юля говорит? Я не хочу никого задирать, ибо Монго даже не знаю. Но будь осторожен. И помяни мое слово: соглашайся с «Павуа» и не увидишь как своих ушей перевода «lux»[215], даже если пообещает. Их тоже оболтает Эмерик. Она знакома там с кем-то и упросит: скажите, что издадите lux, a потом что-нибудь «не выйдет». Она способна. Остерегись. Не хотела бы об этом мусоре в этом письме. Тотчас же отпиши мне, молю! Я хочу, рвусь работать.