Чтение онлайн

И. Ш.

158

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

18. XI.46

Дорогой Иван Сергеевич!

Невероятно, невыносимо трудно мне писать Вам, т. к. не знаю в какой форме и каким обращением к Вам писать, чтобы не явиться _в_т_о_р_г_а_ю_щ_и_м_с_я_ и нежелательным, неприемлемым элементом для Вас, после упрека за то, что «отняла Вас у миллионов», после того, что Вы «не знаете меня больше» и не хотите никакого напоминания обо мне. Думаю, что обычной формой письма читателя, по-прежнему Вас ценящего, я не оскорблю Вас. А писать Вам я должна, и именно потому, что никто не знает, что может произойти в жизни и кто из нас кого переживет. Дело Ваше, как примете Вы слова мои, но мой долг сказать Вам, что обвинения Ваши все — несправедливы. Решительно все. Я тщательно проверила все. Я, как это мне ни[223] было больно, и изучила письма Ваши и беспощадно разобрала всю себя. О последнем (о себе) писать не хочу — это Вам, после Ваших утверждений — бесполезно. Но знайте, что я так дальше, не сказав Вам моей последней, заканчивающей письмо фразы, моей правды. — жить не имею сил. Вот что:

Чувствуйте и думайте, как хотите, расценивайте меня по-своему, негодуйте, если не можете иначе, но знайте, что люди и «второго разряда», и ниже, как все мы грешные, не отмеченные Богом, не состоящие в рядах Вашем и таких как И. А. И., — чувствуют и переживают сердцем и душой точно так же, как и вы оба. И все же в моей душе горит одно желание — сказать Вам:

Не надо зла, перед Вечным и Высшим в нашей жизни, пусть отойдет все это темное, не отходите, не отстраняйтесь от Света, знайте, что душа моя готова принять свет Вашей Души, и я протягиваю Вам мою руку. Не для тщеславия и т. п. определений Ваших, но во имя высшего лучшего в нас людях.

Если Вы не хотите — это Ваше дело, но без того, чтобы Вам не предложить это — я не могу жить. Вот все, что я могу. Иначе — не могу. О. Б.-С.

159

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

23. XI.46

Олюша-голубка, сейчас твое заказное письмо699. Спешу, не прочитав еще всего письма, чтобы фам-де-менаж могла бросить на почте, т. к. я не выхожу, холод, и я недомогаю, — спешу сказать тебе, от всей правды во мне — поверь же! — я прежний к тебе, _в_е_с_ь_ прежний, нежный, горький… — Оля, _н_и_ч_е_г_о_ _н_е_ _б_ы_л_о! — т. е., не было _п_р_а_в_д_ы_ в моих безумствах! Или ты еще не знаешь меня?.. Безумствовал, в отчаянии… как я раскаиваюсь, что столько горечи бросил тебе, бедняжка!.. Забудь, забудь… и прости. Сердцем и разумом прости: _в_с_е_ от зла во мне, от обступившей меня тьмы.

Я ценю и чту тебя, я верю в тебя, в твой дар Господень. Не страдай, — и я же преступник перед тобой! Я не смею, сказать — «люблю»… — но я знаю, что _н_е_ _м_о_г_у_ без тебя, не могу утратить тебя, — пропал я тогда, нет цели жить. Голубка, плачу о тебе, как жалею!.. Ну, забудь! На 21 видел тебя, будто смотрю в окно, и в ночи вижу: твой багаж, на тележке… «Оля приехала!..» Жду… весь замер. И вот, будто лежу… и слышу оклик — «Ваня!..» Спрашиваю, а сердце замерло: «кто это?» И слышу твой голос-шепот: «да я же… ну, кто же может быть?!.. я, около тебя…» И ты… приблизив лицо к моему, дышишь в меня… и я чувствую твою _д_у_ш_у… она входит в меня с твоим дыханием… — и я так счастлив!.. Ты _в_е_р_н_у_л_а_с_ь_ ко мне, я _з_н_а_ю. И — проснулся, в радости и боли. А вчера, лежу в темноте на кушетке, и вдруг так крепко поверил, что ты приедешь, _с_е_й_ч_а_с_ приедешь! Смотрю на часы, на светлый кружок их, — без четверти 9 вечера. Поезд пришел, и сейчас ты позвонишься… О, какая радость, и какая боль!.. Знаю, что это самообман.

Оля, не могу писать, спешу… Но знай же: я безумствовал, я поверил, что ты меня совсем не любишь… — отсюда _в_с_е. Ты бесценно-дорога мне, ты моя жизнь, Оля… последняя ее страничка… Ты же знаешь мое воображение: оно воспламенилось и жгло, сжигало меня… Я весь твой, весь прежний, весь, весь, Олюша, Ольгуна… Я помню — во сне твои слова: «я же твоя Ольгуна…» Оля, прости, за _в_с_е. Я так несчастен!.. Но ты не изменишься ко мне, нет?.. Целую твои ножки, светлая… Прислали «Чехова» из Швейцарии. Только один экземпляр, другой пропал, не заказной… жду еще. Пришлю тебе. М. б. — есть надежда! — будут изданы по-русски обе части «Лета Господня». Решается вопрос. Пока не могу сказать всего. Пришлю и отзыв о «Чехове» в моей выборке из — 4 «Нейе Цюрих Цейтунг». Книга идет «нарасхват». Отзыв прилагаю700, Ильин прислал701. Оля, — прости, но я не могу не сказать, хоть шепотком, — «я весь твой, навсегда… я не могу без тебя». Я — клянусь! — ни на миг не утратил веры в тебя, в твое _б_о_г_а_т_с_т_в_о! Я люблю тебя… — люблю так, как ты можешь позволить. Благословляю тебя. Молюсь за тебя. Оплакиваю свой грех. Если бы ты знала все уклоны человеческой души! Как бесновался Достоевский в своей любви к сестре Софьи Ковалевской702, какими упреками осыпал ее!.. — из ревности. Это чувство он в совершенстве постигал. Перечти его любой из романов, особенно его «Идиота». Ка-ким ужасным может быть человек!..

Я пошлю тебе — о себе, что недавно послал Ильину703. Он — оценил. Ах, Оля… этот страшный месяц — _ч_т_о_ пережил я! этот ужасный «октябрь».

Целую твои пальчики, моя бедная девочка, мною измученная. Твой Ваня — только тобой и жив… Спешу. Крещу. О, как болею тобой, как боюсь за тебя…

Вечно твой — Ваня. Оля, прости меня, окаянного. Я же был без ума!

Ваня

Я тебе много пошлю, я все время жил тобой.

В.

160

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

28. XI.46

Дорогой мой Ванюша, получила твое письмо со стихами704 и книжку Чехова, спасибо, спасибо! До твоего письма, я писала тебе и как раз на тему, что у тебя «уже давно против меня [грейтелось]». Да, это ты и подтверждаешь. Но не пошлю письмо, хоть там как раз и указываю на неправильность недовысказывания с моей стороны, т. к. остается осадок. Но все же не шлю. Не надо. Я устала, хочется поставить точку. О «прощении» говорить не к месту. Ты же видишь, что я никакой обиды не несу на тебя. Мать наказывает ребенка, и, из «воспитательного урока», еще все делает вид, что сердится. Я _э_т_о_т_ метод воздействия никогда не находила верным. Сама так никогда не поступаю, да по характеру своему и не могла бы. Твои обвинения мне я проштудировала тщательно и точно, ведь месяц времени-то был705, и я их, конечно, вобрала в душу. Мучилась больше тем, что знала душой, как должен же страдать ты и еще больше от бессилья это прервать. Ты же решительно мне все пути закрыл, замыкая фразой о том, что мне не замолить греха в отнятии твоего внимания на меня, что это должно кончиться, чтобы я не смела ничем о себе напоминать. Ну, кончим об этом. Скажу только о себе. Так, как страдала я («пустодушная» и «бездушная» «гололедь»), вряд ли кто страдал. И душевно и физически. Никого и ничего не могла видеть, ни с кем говорить. А когда доставало сил, бежала из дома под тем или иным предлогом. Но сил не было. На письмо Ксении Львовны706 я не могла ответить и только недавно послала ей 2 строки, чтобы она не сочла с моей стороны за дутье. Не хотела ее приезда и не хочу сейчас. Упадок нервов пришел сейчас. Больная балерина при всей любви к танцам не может танцевать. Так и я, — при всей моей абсолютной необиженности на тебя — взлететь еще не могу. Все придет, как только позаживет все. Я не хочу этим «кокетничать», но говорю чистую правду. Было бы наигранностью, если бы я писала, полная восторгов. Я, Ванюша, — кляча. Ведь еле тяну. И еще одно меня очень обсекает, — я страшусь тебе писать все, как думаю, как чувствую, как вижу и что делаю. Ты почти за все меня бранил. А писать просеивая — не могу, претит, не захватывает. Я тебе писала все как есть у меня в жизни, ну, о заботах, делах, — о всем —, тебя это оскорбило. Ведь по заказу никакой поэт не пишет. Я могу (и очень) написать нежнейший гимн тебе, но не тогда, когда задергана жизнью. И вовсе не потому, что «труха» тебя вытесняет, а потому, что человек ограничен в своих силах и возможностях. Теперь я никогда не смогу раскрыть рта (к примеру только) о Жуковичах, о церковных делах, о моих житейских заботах — «трухе». Ну, и думаешь: «пиши-то пиши, да не записывайся о „трухе“». Я так не умею. Отношения людские только тогда гармоничны, когда люди — вровень. Я не о толпе говорю, а о друзьях. Ты говоришь, что я тебе вровень, а на деле это не так. Я это выверила. Ты не даешь мне самостоятельно мыслить. Не обижайся. Это так. Во время войны я замолчала о политике, чувствуя, что иначе будет крах у нас, теперь также замолчала о церкви. И самое-то главное — ты совершенно не знаешь, как я думаю. Ты прежде моих слов, уже утверждаешь: «ты с „бесами“». А между тем, я по существу и в этом вопросе то же, что и ты, только последовательней. Было бы другое, если бы ты, не злясь на меня, предоставил мне думать так, как думаю, можно и спорить, можно протестовать, но с уважением к мнению друга. Ты и во мне эти же чувства нетерпимости подозреваешь, когда их нет. Я не ценю огульных похвал моих работ. Мне это неинтересно. Понимаешь? Куда ценнее заявление Dr. Klinkenbergh — «мне портрет не нравится». И я с величайшим вниманием хочу точно знать _п_о_ч_е_м_у. И вникаю, и учусь. Твои замечания, когда они беспристрастны — очень ценны. Я многое учла из сказанного тобой, но согласись, что когда ты сегодня ругаешь портрет на все корки, а завтра его хвалишь, то я не беру ни то, ни другое. Я пришлю, если хочешь твое суждение о нем, и ты сам улыбнешься. Ты страстен, и я понимаю, как это получилось. Конечно, не от незнания твоего, а именно страстности, пристрастности.

Что я «все в минутку» — неверно. У меня есть этюды — скучнейшие ландшафты по 6–7 экземпляров-вариантов. И все из-за одного только эффекта. На фимиам я не падка. Ты тут не прав. И самое твое горькое для меня: «тобою насилуемые, мои авторские права». Это гвоздем сидит в сердце. Это так чудовищно, так грязно, и так — неправда. Какой же мразью я тебе тогда казалась. Что ты думал тогда? Конечно, у тебя это в одержимости было, — верю, знаю и по-ни-маю м. б. но ведь и в одержимости надо этакое забрать в голову. «Что у трезвого на уме — то у пьяного на языке?» У меня есть мое объяснение этому. Но не хочу писать. — м. б. после. Для себя я уверена, что это так. Знаешь, а о «комплексе» — не надо этих объяснений. Ты же знаешь, что это не так. Жукович для меня среднепо-лое существо, никак меня не захватывающее. Да и вообще, это никогда не ставилось мной во главу угла. Ты просто все еще меня не знаешь. А что Вы с И. А. люди первого порядка, так это факт. Не отрицай. Но душа– то моей Тилли даже совершенно так же от обиды возмутится, как и дражайшего Ильина. И ведь безразлично, что швырнуто в физиономию: Мадонна — Рафаэлю, или плохо выбитый коврик моей Тильке. Обида субъективная — одна и та же, для души-то. Это объективно иначе, а моя Тилли так же заплачет и от коврика. Мои акварельки я в физиономию получила молча, а ты взбесился от своей собственной фантазии об «отшвырнутом» «Богомолье». Ванечек, не сердись, но лучше сказать. Хочу тебе сказать о переводах: с неделю — две[224] тому назад появилась книга «Рассказы А. П. Чехова» на голландском языке. Я купила. Чудесная обложка, все в его духе. Принесла домой и после ужина, не сходя с места до 2 ч. ночи все прочла, в слезах. Т. е. что-то непостижимое — этот перевод. Были избраны его произведения о любви: «Поцелуй», «Скучная история», «Душечка», «Верочка», «Дом с мезонином» и «Дама с собачкой»707. А[нтон] П[авлович] во весь свой рост и во всем своем очаровании встал передо мной без малейшего искажения. Чудесное вступление переводчицы708, указывающее ее чуткость и вкус. Я тотчас же начала розыски ее. Не хотела тебя посвящать прежде времени, но уже не вытерплю: я узнала, что она молодая (38 л.), интересная женщина, талантливейшая переводчица. Мне сказали: «M-me Bredius, Вы должны с ней увидеться, это очень важно!» Мой план заинтересовать ее твоими переводами. Каждое собственное имя русское она отличила ударениями, — читатель не ковыряет наши фамилии. Я в упоении, в восторге от этой дамы, от ее чуткости, от ее таланта. Я должна ее найти. У меня уже много сделано к этому. Я вообще, — если бы силы — влилась бы в наилучшие круги искусства. Мой Dr. Klinkenbergh старается в этом тоже, поскольку ему позволяет время. Он очень занят. И даже когда маму чуть было не повез местный другой врач на операцию, сказал: «хоть и срочно, но я всю ночь занят, оперирую». Мама теперь ходит, но очень осторожна. У Dr. Klinkenbergh’a есть по-моему некоторое ясновидение: когда и доктор, и Сережа ему звонили о маме, он сказал: «ничего, не пугайтесь», а когда врач предложил в машине маму уже в больницу перевести, чтобы м. б. ночью же оперировать, он тоже сказал: «нет, я сам буду завтра в 5 ч. вечера». В это воскресенье был на 7 мин., но маму даже не осматривал: сказал: «м. б. и не надо будет операции». Пока-то спеха нету, но все же м. б. лучше бы было. Не знаю. Все это меня тоже выбило из колеи. Вчера узнала, что «Пути Небесные» почти все проданы в магазине. Должен был другой тоже заказать. Мое самое твердое мнение: никто, никогда не может перевести вещь хорошо не на родной язык. Не сердись, но у Эмерик только потуги. М. о. не так мерзостно, как гадит (именно гадит) Candreia, но и не захватывает, не дает автора. Не может. Как бы ни знала язык. Потому, только потому, я ничего не буду переводить ни на голландский, ни на немецкий. Для голландского только Aleida Schoot. Она гениальна. Она пушкинского «Пророка»709 перевела чудесно! Сама я слышала декламацию. Читая Чехова по-голландски, я не чувствовала, что это чужой язык. Candreia изгадила Чехова. Я не могла долго найти имя переводчицы, не знала, кто перевел. И только сказала: «Господи, как небо от земли эти два перевода». Мне вообще-то немецкий язык совершенно — свой, голландский же с некоторым усилием, но в чтении Чехова было иначе. Schoot я читала без малейшего напряжения, как по-русски, заливаясь слезами. С Кандрейей, точно по русской гати ехала. Все кишки вытрясло, д. мо! И тебя переломала на свой лад. Запретить надо. Чего издатель-то смотрит? Моя мечта сделать другое. Но погожу об этом. Ты меня минуткой меришь, а это сов-сем не так. Ты, милок, меня не знаешь. У меня побольше твоей Эмерикши напор. «Пути Небесные» должна была переводить француженка. Да, да. Только. Чуткая француженка. Об иллюстрации забудь. Иллюстрировать можно только себя. Я закончила намеченное мной для «Чаши», «урок», себе просто. И теперь перейду к своему. Как только пройдет одно дело, о котором тебе напишу тоже. Я боюсь тебе теперь обо всем писать. Ты бранишь меня. А как хочется свободы общения с тобой. Только тогда я могу быть собой, и ласковой и нежной. А из щели — нельзя. В муках и страданиях октября — ноября я пропустила сроки и не приготовила к Рождеству рассказ в католическом журнале, о чем говорил Dr. Klinkenbergh.

Мое «Маленькая девочка видит звезды». Жаль, опять до следующего года. Мне очень нужно Aleid’y Schoot. Ох, как нужно! Подумай: на книге большими буквами «перевод A. Schoot», когда я спросила: «дайте полистаю, каков перевод…», то продавец сказал только учтиво: «перевод A. Schoot, — вот здесь», и указал на имя. Я к стыду ее не знала. А продавец добавил: «У нас книгу берут специально благодаря этому имени, — оно же за себя говорит… заметьте, всегда прекрасный выбор переводов… всегда со вкусом». Верно! Божественно перевела Чехова. Тебя на голландский должна перевести или она, или никто. Нечего д…..ть-то. Я добьюсь. А кто знает, м. б. мы здесь издадим «Чашу» de luxe? Но мне не надо этой чести, иллюстрировать ее. Я не достойна. Я еще мало могу. Но смогу, м. б. Обложка к Чехову ни к чему! Возмутительно. При чем тут Нестеров? И при чем это лицо? Нет, без вкуса. Хочу, и должна иметь написанное И. А. И. о тебе. Должна, требую! Это мне необходимо! Пришли. Верну. О твоих стихах могу написать горы. Я поражаюсь, откуда у тебя, такого необычайного писателя-романиста, такой стих. Будто ты всю жизнь стихи писал. Как же ты одарен! Я поражаюсь. До того прелестно. До того глубоко и легко. До того красиво! Звучно. Я в восторге. А что «Иван-Великий»? Они мне не соизволили ответить, хоть и деловое было. Правда, страдая, я и ему не писала. Не могла. Что у меня с сердцем? Никто не знает. Боль, одышка, шумы, когда лежу, будто что льется в груди. Часто «дрожь» какая-то по сосудам, холодом и жаром. Такое бывало давно. Нервы тогда были. И всегда устала. Сердцем устала. Чувствую, как оно устало. Сердцебиения никогда не бывает, не курю, бросила разом. Ну, Ванёк, Господь с тобой! Молись, не забывай Бога. Я все та же. Отойду и — запою, тебе и другим. Обнимаю. Оля

[На полях: ] Господь да будет с тобой! Будь здоров. Я все осилю и хочу работать. Я буду, если буду жить.

Голубок, не тревожься. Я все та же Оля. На днях пошлю тебе посылку с луковицами для могилы О. А. Надо скоро посадить, тогда весной зацветут.

161

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

18. XII.46 Морозы. 1 ч. дня

Хоть и отапливают хозяйские радиаторы, а все же подтапливаюсь печуркой, к вечеру.

Ольгуночка, милая… как ласковы твои письма! — согрели меня. Как прекрасна твоя душа! какое сердце!..

Посылка твоя — растрогала. Не нагляжусь на курточку, на безрукавку — легка-воздушна! — целую твои золотые ручки. Благодарю маму, поцелуй ей за меня руку.

Твоего куличика — кекса? — еще не коснулся, нельзя еще. Хотя язва поутихла, слава Богу, боюсь испортить, работать надо, а то пустота душе. «Пути» так выправил, что сам ахнул: сократил на 30 процентов! Видала?.. И никак не жаль, напротив… Теперь начну переписывать, что займет недели три.