Чтение онлайн

Озадаченный Голицын спустился по винтовой лестнице имени Эйнштейна на средний этаж, и открыл двери в отсек пункта управления.

Свет и музыка хлынули оттуда! У Голицына аж дыхание перехватило, как будто бросили его из окна душной комнаты в холодный брызжущий пеной бушующий океан. А в том золотом океане, что был за смотровым окном корабля, и вправду купались люди с золотыми крыльями и в нарядных одеждах. Звучал джаз, сверкая медными инструментами, сверкал солнечный зайчик, отражаясь от чёрной головы трубача, сверкала золотом его труба, на которой он выделывал чёрте что и неслыханное тремоло. А когда он отвёл от губ трубу, и запел тем же тремоло, но уже совсем низким хриплым, словно сурдина своей же трубы, и при этом, промокая вспотевшее лицо большим белым платком, стало ясно, что это великий Луи Армстронг со своим джаз-бэндом.

У Голицына отлегло от сердца. Страх - сгореть на солнце - отступил. Панорама, открывшаяся взору, была ошеломляющей. Там было много людей, но разглядеть их конкретно не удавалось - всё сливалось и тонуло в ярком свете. Но вот в глаза бросилась беспокойно суетящаяся фигура мужчины, одетого в чёрный фрак и при бабочке. Он явно кого-то искал, среди собравшихся здесь. Знакомое лицо. Ну, конечно же, это был Ростропович. Мстислав Ростропович!

Но в это время, сюда, по-хозяйски, с широким жестом вошёл импозантный седой мужчина в массивных роговых очках и тоже при бабочке. "Вот тебе твой оркестр! Я всех собрал. Мои проценты прежние". С этими словами, сказанными на английском, он подошёл к человеку в очках и в военной форме, указывая в сторону вошедшей толпы музыкантов с инструментами, но в штатском. Они радостно зашумели, приобнимая военного и приветствуя его. А Луи Армстронг спокойно и как бы нехотя объявил собравшейся здесь публике: "Я уступаю место Гленну Миллеру. Но это - другая музыка" - покривился он, ощерясь белозубой улыбкой. И сразу же зазвучала, конечно же, всем известная "Чу-ча". И ударили в высь солнечные фонтаны, то там-то здесь; заиграли лучи, выделяясь как струны огромной арфы, закрутились спирали солнечной плазмы, словно фейерверки и все стали пританцовывать.

– Соломон! Как я счастлив, что тебя встретил, - закричал Ростропович, кинувшись к седому в роговых очках, обнимая его и громко расцеловывая в щёки.
– Я ищу Галину! Ты её не встречал здесь?

– Нет, Галины Павловны, я, к сожалению, не встречал, - ответил тот, улыбаясь, как старый знакомец, старому знакомцу.

– Она, понимаешь, полетела на Меркурий, повидаться со своими блокадниками.., а я сюда. Но она уже должна бы и прилететь !- Психанул Ростропович, не выговаривающий букву "р".

Но его собеседник только развёл руками.

– О! Натали, - вскричал другой военный, лётчик, он был в шлеме и лётном комбинезоне - это оказывается Гленн Миллер, а я его и не узнал. Но почему он в военной форме?!

– Мне плевать, - весело кричала ему в ответ Натали, - вы же знаете, Антуан, я ищу своих.

Эта пара летела стоя на каруселях. Она была впереди, держась за два солнечных луча, он за ней, как бы догоняя. Она была в длинном шёлковом платье, с плиссированной широкой накидкой, которая трепетала, отлетая назад и шлёпая по щекам преследователя. И всё это отливало золотом. И говорили они на французском языке.

– Пойдём, пойдём в танец вместе со всеми! У меня есть вопрос к музыканту.

– Не хочу идти, - капризничала она.

– Тогда лети-им!

И он выдернул её как из седла. И они присоединились к танцующим. И в танце, лётчик

хитро приблизился к знаменитому тромбонисту.

– Маэстро, у меня к вам очень интересный вопрос - почему вы в военной форме?

– Не мешайте музыке, - строго оборвал его тот, и снова приник к тромбону.

– Я, например, в военной форме потому, что я погиб в полёте, в июле 44 года, - не отставал лётчик.

– Какая прелесть, - неожиданно удивился Гленн Миллер, выпучив глаза на собеседника через стёкла своих очков.
– Я тоже погиб в полёте, но в декабре 44-го. Над Ла-Маншем.

– Не надо было распускать наш оркестр в 42-ом, - вмешался в разговор музыкант похожий на профессора.

129.

– А мой самолёт разбился о воды Средиземного моря, - задумчиво произнёс лётчик, продолжая пританцовывать, не отпуская руки партнёрши и уточнил, - меня сбил Мессершмитт.

– А мы погибли нелепо, - расстроено произнёс маэстро, - был низкий туман, мы летели почти над самой водой на маленьком одномоторном самолёте "Норсман С-64", в освобождённый Париж для организации концерта в зале "Олимпия" и вдруг, под нами начались взрывы бомб. Они и накрыли наш самолёт.

– Что же тут нелепого, - усмехнулся лётчик.

– В том, что бомбы сбрасывали возвращавшиеся на базу самолёты британских ВВС. О-кей?

– Всё ясно. Так бывает. Они не отбомбились по цели, - со знанием дела резюмировал собеседник.

– А по ходившим у нас версиям, маэстро, - снова вмешался в разговор музыкант похожий на профессора, - вы скончались от сердечного приступа в парижском борделе в объятьях проститутки, и что военное командование решило скрыть постыдную смерть армейского кумира, чтобы не подрывать воинского духа союзных армий.

– Симпатичная версия. Мне нравится, - пробросил маэстро.
– А вы Антуан де Сент- Экзюпери, - почти утвердительным вопросом обратился он к лётчику.

Тот удивлённо улыбнулся, и нарочито кивнул головой.

– Мы успели прочесть вашего "Маленького принца", и слышали о вас как о пропавшем без вести, - серьёзно констатировал Гленн Миллер.

А в наступившей музыкальной паузе, вдруг, сначала робко, а потом всё увереннее запели,

собравшиеся здесь, прихлопывая в ладоши, и лукаво поглядывая в сторону Луи

Армстронга. Тот как бы капризничая, отказывался, поднимая руки в верх, но потом всё

же, в ритме хорового вступления, вышел на середину и запел своё соло.

Это была знаменитая "Go Down Moses", как пояснил Карлик Бэс. И что сюжет этой песни

взят из Ветхого Завета.

И в это время, вылетела из под корабля Мэрилин Монро. На удивление Голицына, она была теперь в серебряном платье с глубоким декольте, смелым вырезом сзади и очень плотно облегающим прекрасную фигуру. Она подлетела ко всей этой компании, стала растерянно осматриваться вокруг, видимо, ища знакомых, и находила их, и радовалась по-детски, и обнимала некоторых.

Теперь Голицын мог рассмотреть и Эллу Фицжеральд, и Фрэнка Синатра, и Дюка Эллингтона. Среди них уже был и Джон Леннон и, стоящая чуть поодаль, Грета Гарбо, и, прилетевшая сюда с Жаном Габеном Марлен Дитрих, которая неприминула, поднять свои тяжёлые веки, для выразительного взгляда на партнёршу Экзюпери - русскую княгиню, ставшую в эмиграции манекенщицей, Наталью Палей.

– У вас так весело! А что здесь происходит?
– спрашивала Мэрилин, забавно крутясь по сторонам.

– Детка Мэри, я не зря, в своё время, отказался от "Оскара" в знак протеста против дискриминации индейцев и негров Америки, - это говорил Марлон Брандо, вальяжно раскачиваясь в гамаке из солнечных лучей, и куря сигару.

– Ба-а-ад, это ты?! Каким ты стал важным, точно английский лорд.

Она коснулась щекой к его щеке, и ещё раз осмотрела его, чуть отстраняясь.

– Ты получил "Оскара"? А за какую роль? Что за фильм?

– Это было уже без тебя, детка, - лениво покривился он, - главное, что я от него отказался.

– Ну, а при чём сейчас твой протест? Это ты зачем сказал?
– растерялась Мэрилин.

– Ты спросила - в честь чего мы веселимся. В честь того, что в моей стране избрали чернокожего американца 44-ым Президентом Соединённых Штатов Америки.