Романовы. Творцы великой смуты
Шрифт:
И произошло чудо! Повсюду, в больших и малых городах Руси, начали собираться отряды. Ратные люди и торговцы, дворяне и землепашцы, вооружившись, кто чем мог, двинулись к Москве, чтобы освободить ее.
Казалось, сама земля Русская поднялась, чтобы очистить свою столицу от непрошеных гостей.
Тревога охватила изменников-бояр.
Сохранились грамоты, в которых предатели увещевали ярославцев и костромичей пребывать в верности польскому королевичу Владиславу, а зачинщиков (Минина и Пожарского?) послать к ним с повинною. Под этими грамотами твердо и четко выведена подпись боярина Ивана Никитича Романова.
Толку от этих грамот не было, и изменники взялись за патриарха Гермогена, который находился в их руках.
Снова приходила к святителю романовская родня.
– Это ты, владыка, писал по городам, чтобы шли к Москве! – кричал на святителя Михаил Глебович Салтыков. – Пиши теперь, чтобы не ходили.
– Напишу… – безбоязненно ответил патриарх. – Только вначале и ты, и другие изменники вместе с королевскими людьми выйдите вон из Москвы!
– Экий ты неучтивый старик! – сказал Гермогену польский наместник в Москве Александр Гонсевский. – Скоро прибудет в Москве законный царь Владислав, и он будет судить тебя… Вели ратным людям, стоящим под Москвой, идти прочь, иначе уморим тебя злою смертью!
– Что вы мне угрожаете? – отвечал патриарх. – Боюсь одного Бога… Благословляю всех стоять против вас и помереть за православную веру. Вы мне обещаете злую смерть, а я надеюсь через нее получить венец. Давно желаю я пострадать за правду.
21 марта 1611 года патриарха Гермогена заточили в подземельях Чудова монастыря.
Поляки и продажные бояре стремились изолировать патриарха, чтобы прекратить его призывы к освободительной войне…
Но кто в силах загасить светильник, вожженный самим Господом?
Не уменьшилось, а возросло влияние Гермогена, когда заточили его в подземельях. Все новые и новые отряды русских людей устремлялись к Москве. Теперь уже шли они и на выручку своего святителя.
На всю Россию звучал в посланиях архимандрита Дионисия голос заточенного патриарха:
«Вспомните, православные, что все мы родились от христианских родителей, знаменались печатью, святым крещением… Возложив упование на силу Животворящего Креста, покажите свой подвиг, молите своих служивых людей, чтоб всем православным христианам быть в соединении и стать сообща против наших предателей и против вечных врагов Креста Христова польских и литовских людей!.. Бога ради отложите то на время, чтоб всем вам единодушно потрудиться для избавления православной веры от врагов, пока к ним помощь не пришла. Смилуйтесь и умилитесь, и поспешите на это дело, помогите ратными людьми и казною, чтобы собранное теперь здесь под Москвою воинство от скудости не разошлось! О том много и слезно всем народом христианским бьем вам челом!»И услышала, услышала Россия.
В каждом русском сердце зазвучали эти слова… И пришло избавление…
Самому святителю Гермогену – увы! – не суждено было увидеть освобожденную Москву.
Еще когда только двинулось в победный поход нижегородское ополчение, изменники бояре снова попытались вынудить патриарха запретить нижегородцам идти на Москву.
– Да будут благословенны те, которые идут, чтобы очистить Московское государство! – ответил Гермоген. – Вы же, окаянные изменники, будьте прокляты!
После этого приказано было морить патриарха голодом. Раз в неделю в подземелье, где был заточен он, бросали сноп овса.
17 февраля 1612 года святой Гермоген окончил свою страдальческую жизнь, предал душу в руки Божии…
«Да будет над теми, кто идет на очищение Московского государства, милость от Господа, а от нашего смирения благословение… – писал патриарх Гермоген в последней своей грамоте, отправленной из заточения. – Стойте за веру неподвижно, а я за вас Бога молю»…
Что могли противопоставить этому бояре-изменники, что мог ответить на это патриарх Тушинского вора?
218 августа, отслужив молебен у Сергия Радонежского, ополчение Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина выступило на Москву… И было тогда знамение… Сильный ветер подул от Москвы навстречу!
«Дурной знак! – пишет С.М. Соловьев. – Сердца упали; со страхом и томлением подходили ратники к образам Св. Троицы, Сергия и Никона чудотворцев, прикладывались ко кресту из рук архимандрита, который кропил их святою водою. Но когда этот священный обряд был кончен, ветер вдруг переменился и с такою силою подул в тыл войску, что всадники едва держались на лошадях, тотчас же все лица просияли, везде послышались обещания: помереть за дом Пречистой Богородицы за православную христианскую веру».
На берег Яузы вышли к ночи…
Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, который еще недавно заседал в Боярской думе у Тушинского вора, уже стоял с казаками под стенами Москвы, звал Пожарского к себе в стан.
– Отнюдь не бывать тому, чтоб нам стать вместе с казаками… – ответили ему.
На другой день, когда ополчение придвинулось к Москве, Трубецкой снова предложил встать вместе в одном остроге, у Яузских ворот, но получил прежний ответ.
«Таким образом, – пишет С.М. Соловьев, – под Москвою открылось любопытное зрелище. Под ее стенами стояли два ополчения, имевшие, по-видимому, одну цель – вытеснить врагов из столицы, а между тем резко разделенные и враждебные друг другу; старое ополчение, состоявшее преимущественно из козаков, имевшее вождем тушинского боярина, было представителем России больной (выделено нами. – Н.К.)… второе ополчение, находившееся под начальством воеводы, знаменитого своею верностию установленному порядку, было представителем здоровой, свежей половины России, того народонаселения с земским характером, которое в самом начале Смуты выставило сопротивление их исчадиям, воровским слугам, и теперь, несмотря на всю видимую безнадежность положения… собрало с большими пожертвованиями, последние силы и выставило их на очищение государства. Залог успеха теперь заключался в том, что эта здоровая часть русского народонаселения, сознав, с одной стороны, необходимость пожертвовать всем для спасения веры и отечества, с другой – сознала ясно, где источник зла, где главный враг Московского государства, и порвала связь с больною, зараженною частию… Слова ополчения под Москвою: «Отнюдь нам с козаками вместе не стаивать» – вот слова, в которых высказалось внутреннее очищение, выздоровление Московского государства; чистое отделилось от нечистого, здоровое от зараженного, и очищение государства от врагов внешних было уже легко».
Об этом разделении нечистых и чистых, зараженного и здорового и молились великие подвижники Русской Православной Церкви, без этого бессмысленно было рассчитывать на Божию помощь…
Под стенами Москвы Божия помощь явилась ополчению Минина и Пожарского во всем своем величии и силе.
Напрасно гетман Ходкевич пытался снять осаду с Москвы или хотя бы пробиться к осажденным. Бессильными оказались и полководческий талант гетмана, и боевая выучка. Не помогло полякам даже предательство Д.Т. Трубецкого [28] …
«Мы не закрываем от вас стен… – надменно писали князю Дмитрию Пожарскому осажденные поляки. – Берите их, если они вам нужны…
Отпустил бы ты, Пожарский, своих людей к сохам. Пусть холоп по-прежнему возделывает землю, поп служит в церкви, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей – царству тогда лучше будет, нежели теперь при твоем управлении, которое ты направляешь к последней погибели государства…»
Но уже через несколько недель все изменилось.
Необъяснимо, как произошло такое мгновенное разложение польской рати, но так и было.
Польские жолнеры добивали раненых, выкапывали тела из могил и поедали их. Началась охота на живых людей. Леденящий страх расползся по Кремлю…
А 22 октября 1612 года загудели колокола в московских церквях…
Это двинулись на штурм Китай-города ратники князя Дмитрия Пожарского.
Единым приступом были взяты стены, и поляки укрылись в Кремле, чтобы через три дня сдаться на милость победителей. Поляки, которые несколько дней назад насмехались над князем Пожарским и гражданином Мининым, сами запросили пощады…
Это ли не Божие чудо, которое было явлено сумевшему очиститься от предательства и измены русскому народу? Если бы удалось сохранить эту обретенную такой великой ценой чистоту и далее, может быть, и история страны пошла бы по-другому…И вот, 25 октября распахнулись окованные железом створы Троицких ворот на Неглинную и, как и было условлено, выпустили вначале московских думных бояр, трепетно хранивших верность польскому королю и его сыну…
«Жаль было смотреть на них, – пишет Н.И. Костомаров. – Они стали толпою на мосту: не решаясь двигаться далее. Козаки подняли страшный шум и крик. «Это изменники! Предатели! – кричали козаки. Их надобно всех перебить, а животы их поделить на войско!»
Злые крики наотмашь хлестали изменников.
Ополченцы Пожарского и Минина удерживали народ, не давая растерзать предателей. Началась перебранка. Кое-где завязывались драки. Бояре, не двигаясь, стояли на мосту, ожидая решения своей участи.
Испуганно вздрагивая, жался к монахине Марфе (Романовой) съежившийся от страха и холода узкоплечий подросток. Ему было шестнадцать лет, но он казался гораздо моложе. Это был будущий царь Михаил Федорович Романов…
Сидя на коне, строго смотрел на бояр-предателей князь Пожарский. Рядом с ним поднято было тяжелое знамя с ликом Спаса.Большой знаток Смутного времени С.Ф. Платонов, рассказывая о князе Дмитрии Пожарском, заметил, что в древнерусском обществе было мало простора для самовыражения; личность мало высказывалась и мало оставляла после себя следов…
Это верно, но верно лишь с внецерковной точки зрения, а древнерусский человек вне Церкви немыслим. Без хоругвей, покачивающихся за его спиною, без знамени с ликом Спасителя немыслим и Дмитрий Михайлович Пожарский.
Пройдет еще несколько минут, и князь взмахнет рукою, подавая знак, и следом за Чудотворным образом Казанской Божией Матери, который, по благословению патриарха Гермогена, сопровождал ополчение на всем его пути до Москвы, потекут отряды ополченцев в освобожденный Кремль…
О как мечтали они увидеть Кремлевские соборы, как жаждали припасть к московским святыням… Эта надежда и помогала вынести все тяготы похода.
Шли и думали, что, главное – добраться до Московского кремля, очистить его от захватчиков… Ведь там, за зубчатыми стенами, тепло сердечное, там – незаходящее солнце московских куполов…
И вот одолели ворога…
Дошли…
Холодный ветер нес по московским площадям мусор отчаяния, сор и грязь голода. Сыро, серо и страшно было в Кремле…Вглядимся еще раз в картину, открывшуюся глазам князя Пожарского и его ратников в утренние часы 25 октября 1612 года…
Толпились на Каменном мосту перепуганные бояре-предатели…
На голове у Федора Ивановича Мстиславского темнела пропитанная кровью повязка. Эту отметину накануне оставил ему жолнер, забравшийся в хоромы Федора Ивановича, чтобы съесть главу боярской думы.
Хромой Иван Никитич Романов опустил голову.
Едва стоит на ногах и князь Борис Михайлович Лыков.
Испуганно смотрит на толпу казаков Иван Михайлович Воротынский, в доме которого отравили спасителя Москвы, князя Скопина-Шуйского.
Рядом с ним Федор Иванович Шереметев…
Жмется к матери – инокине Марфе (Ксении Ивановне Романовой) узкоплечий Михаил Федорович Романов…
Это самое верное польской короне московское боярство…
Все они, кроме Мстиславского и Воротынского, которым еще предстоит породниться с Романовыми, родственники воровского патриарха Филарета. Здесь его жена, сын, брат, здесь Шереметев, род которого тоже происходил от Андрея Ивановича Кобылы, здесь Лыков, женатый на сестре Филарета – Анастасии…Ополчению удалось, наконец, оттеснить от Каменного моста казаков, они возвратились в таборы, после чего бояре смогли сойти с моста, ставшего постаментом их позора.
Вскоре все они разъехались по поместьям, расползлись по глухим норам, а инокиня Марфа с сыном Михаилом уехала в подаренный Григорием Отрепьевым Ипатьевский монастырь.
И летописцы, и историки утверждают, что такой жалкий вид имели вышедшие из Кремля Романовы, что сердце разрывалось от жалости к ним.
Это так…
Россию, пришедшую к стенам Кремля в 1612 году, не сумел совратить воровскими посулами Д.Т. Трубецкой, не запугали ее своей шляхетской гонорливостью поляки… Она, как справедливо заметил С.М. Соловьев, была внутренне очищена, чистое отделилось от нечистого, здоровое от зараженного.
И тогда Романовы обманули ее своим жалким видом сломленных, побежденных людей…
3Все события четырехсотлетней давности так близки и понятны нам, погруженным в нынешнюю русскую смуту, что многое из того, что происходило тогда, кажется, происходило с нами…
Узнаются слова, мысли, сомнения, узнаются характеры героев и предателей…
Даже ошибки и те, кажется, тоже узнаются…
И точно так же, как в нашем времени, трудно понять, каким образом удалось кучке мерзавцев из Политбюро разрушить великое государство, так и в событиях, происходивших четыреста лет назад, зияют вопросы, на которые невозможно найти ответа, способного удовлетворить не только ум, но и сердце…
Один из таких вопросов: почему в 1613 году избрали на царство Михаила Федоровича Романова, а – к примеру! – не Дмитрия Пожарского?
Когда чистое отделилось от нечистого, здоровое от зараженного, почему не сумели русские люди сберечь чистоты, обретенной молитвами праведников, подвигами героев, трудом народа?
Ведь князь Мстиславский, Романовы и все остатки Семибоярщины торопливо расползлись по своим поместьям, попрятались от страха, испытанного на Каменном мосту. Им, как деликатно выразился историк, неловко было оставаться в ней подле воевод-освободителей…
Так пусть бы и сидели там, исчезая в исторической тьме… Нет же! Почти насильно вытащили их из нор и привезли, чтобы сплели они новую сеть, в которую уловят Русь теперь уже на триста лет…
Как это похоже на наши дни, когда тасуется одна и та же колода бездарных, вороватых политиков! Из партии в партию, от одного президента к другому!
И только удивляешься, вглядываясь в события Смуты, как стремительно нечистое сумело вернуть себе господствующее положение.Еще в ноябре, когда шло сражение, когда брали Москву, князь Дмитрий Пожарский был бесспорным, как говорят теперь, лидером. Он подписывал все государственные документы, и все соглашались, ибо он и был спасителем Отечества.
И вот прошло совсем немного времени, съехались в Москву в январе 1613 году выборные люди, и что же?
Служилые люди, составлявшие основу ополчения, Дмитрия Пожарского, по обычаю того времени, начали расходиться в свои уезды «по домам». Старорусские люди, они считали, что сделали свое дело и освобождением Москвы поход, в котором они участвовали, завершен. Они не сомневались, что так же совестливо и бескорыстно будет исполнено дело начальствующими людьми.
Другое дело казаки…
Десятилетие, проведенное возле разных воров, научило их, надеясь на Божию помощь, не плошать самим. Они знали, что мало победить. Надобно посадить на трон своего человека…
Как говорит летописец, уже к концу года «люди с Москвы все разъехалися», остались только казаки да московские дворяне – та гремучая смесь, в которой и рождались все заговоры и предательства последнего времени.
Князь Дмитрий Пожарский, разумеется, понимал, что происходит, но бессилен был противостоять московской подлости и хитрости. Когда он только попытался похлопотать о выдаче жалованья служивым людям, составлявшим основу ополчения, его немедленно обвинили в попытке их подкупа…
«Многие же от вельмож, – указывает летописец, – желающи царем быти, подкупахуся многим и дающи и обещающи многие дары».
И случилось то, что случилось.
После роспуска городских дружин преобладание казаков стало очевидным, партия тушинских воров возобладала, и не случайно это было отмечено, как мы и говорили, самым первым решением Собора, пожаловавшим князю Д.Т. Трубецкому Важскую область.Это не просто щедрое пожалование… Вага не совсем область, скорее государство. При Федоре Ивановиче она принадлежала Годунову, при Василии Шуйском – его брату Дмитрию…
Пожалование Важской области – знак, что главным человеком в Москве стал боярин Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, служивший у Тушинского вора, а не спаситель Отечества Дмитрий Михайлович Пожарский.
Это знак, что ревизии итогов «приватизации» Смутного времени не будет…
Еще 30 июня 1611 года, в самом начале освободительного движения, Земским собором было принято решение конфисковать земли у бояр-предателей. Тушинские приобретения подлежали отчуждению в пользу неимущих участников движения.
Теперь это решение отменялось.
Под дарственной грамотой на Вагу поставили подписи почти все члены Тушинской воровской Думы. Здесь – подписи Федора Борятинского и Дмитрия Черкасского, Михаила Бутурлина и Игнатия Михнева – любимого спальника Тушинского вора…
Вскоре Собор подтвердил официальным решением, что все приобретения и пожалования, сделанные от имени царя Владислава, аннулируются, но сохраняются основные владения членов Семибоярщины, а также пожалования Тушинского вора. Не зря ведь, в конце-то концов, не щадя своей головы, столько лет предавали и продавали бояре Русь.
С этими итогами приватизации связано и нежелание бояр избирать царя из своей среды. Во-первых, раболепствовать перед иностранцем для них было привычнее, а главное, менее обидно, чем перед своим, еще недавно бывшим ровней тебе… Во-вторых, царь-иностранец, если бы и стал плохо относиться к московским боярам, но равно плохо ко всем, и не стал бы заниматься перераспределением собственности между ними.
Эти резоны, составленные из жадности и корысти, зависти и ревности, самолюбия и глупости, показывают, насколько ничтожной после десятилетия предательств Родины и государей стала среда московской аристократии. Она выродилась, превратилась в исторический хлам, не способный, как и подтвердила дальнейшая история, уже ни к какому державному действию…
«Начальницы» хотели иноземного царя, говорит летописец, но «народы же ратные не восхотели ему быти»…
«Желание боярства, надеявшегося лучше устроиться при иноземце, чем при русском царе из их же боярской среды, – замечает С.Ф. Платонов, – встретилось с противоположным ему и сильнейшим желанием народа избрать царя из своих».
И когда стали решать на Соборе вопрос об избрании царя, первым постановлением Собора было не выбирать царя из иностранцев.Постановление это можно было считать последней победой партии чистого, здорового… И хотя и не вернулись еще Москву главные представители Семибоярщины, но и эта победа далась нелегко…
Вырождение московского боярства и породило то агрессивное противодействие выдвижению князя Дмитрия Пожарского претендентом на царский престол. Как только прозвучало его имя, бояре сразу же распустили слух, будто князь истратил на подкуп выборщиков двадцать тысяч рублей [29] .
Впрочем, другие претенденты на престол – назывались кандидатуры Шуйского и Воротынского – тоже отпали сами собою.
Впрочем, иначе и не могло быть…
Противодействуя любой попытке выдвижения чистых русских патриотов, московское боярство обращалось в монолит, но внутри своего нечистого круга никакого единства у них не было и не могло быть.
Сподвижники Годунова и слуги Отрепьева, защитники Шуйского и сообщники Тушинского вора, недоброжелатели Владислава и убийцы Федора Годунова… Все эти люди и не могли объединиться ни в чем, кроме страха перед расплатой за совершенные преступления.
«Много избирающи искаху… – говорит летописец. – И та ко препроводиша не малые дни».
4Считается, что в результате основная борьба развернулась на Соборе между ставшим самым крупным русским землевладельцем князем Трубецким и партией Романовых.
Это не совсем так…
«Сознавая свое численное превосходство в Москве, казаки шли далее «жалования» и «кормов», – справедливо отмечает С.Ф. Платонов. – Они, очевидно, возвращались к мысли о политическом преобладании, утерянном ими вследствие успехов Пожарского. После московского очищения… главную силу московского гарнизона составляли казаки: очевидна мысль, что казакам может и должно принадлежать и решение вопроса о том, кому вручить московский престол»…
Мысль эта укреплялась по мере усиления преобладания казаков, и с каждым днем все далее и далее отодвигались фигуры Д.М. Пожарского, Д.Т. Трубецкого, И.М. Воротынского и других, так или иначе зарекомендовавших себя деятелей, а на первый план выдвигались (усилиями казаков) безликие кандидатуры – Михаила Романова (сына воровского патриарха Филарета) и «воренка» Вани (сына Марины Мнишек и еврея Богдан ко).
Сточки зрения казаков (и не только казаков), эти кандидатуры были предпочтительнее хотя бы уже потому, что молодые люди – Михаилу едва исполнилось шестнадцать, а «воренок» не вышел из младенческого возраста – ничего не понимали и ничего не умели… Ими легче было управлять. В результате, избрав совершенно ненужного им царя, казаки все равно получали бы передышку, по крайней мере, на несколько лет…
И если в этом конкурсе и учитывались личные качества претендентов, то только в отрицательном смысле.
«Воренок» был сыном еврея и польской шлюхи.
Это неплохо, но и родственники Миши Романова тоже так измараны, что и пятнышка чистого не найти на них… Отец двум ворам служил, а дядя, Иван Никитич Романов, энергичнее других «семибоярцев» настаивал на сдаче Кремля полякам… Трудно будет сыну такого отца, племяннику такого дяди, требовать наказания изменников.
Ума и у воренка пока нет, и у Михаила не шибко накопилось…
Это казакам нравилось, и трудно им было отдать предпочтение кому-либо…
Но против «воренка» – «Маринки с сыном не хотеть» – давало клятву все ополчение Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, и хотя казаки и не прочь были поквитаться с земцами, силы для этого не чувствовали.
Надо отдать должное умелой и слаженной работе команды Михаила Романова. Как велась обработка общественного мнения, видно из письма Федора Ивановича Шереметева Василию Васильевичу Голицыну…
«Выберем Мишу Романова, он молод и нам будет поваден», – писал он…
Чтобы усилить свои позиции среди казаков, решено было напомнить о популярном в «воровской» среде Филарете.
2 февраля 1613 года Земское правительство направило к нему в Польшу гонца…Серьезным успехом партии Романовых, свидетельствующим об объединении и консолидации сил, стало собрание на подворье Троице-Сергиева монастыря в Китай-городе.
На Троицкое подворье, как отметил Авраамий Палицын, явились «многие дворяне, и дети боярские, и гости многих разных городов, и атаманы, и казаки». Здесь и было разработано идеологическое обоснование избрания Михаила и технологическое обеспечение этого избрания.
Учитывая, что в плюсы идут не столько достоинства, сколько недостатки кандидата, с идеологическим обоснованием не мудрили. В Наказе ограничились ссылками на происхождение Михаила от царского корня, не забыв при этом помянуть, чей он сын… «Понеже он хвалам достойного великого государя Ивана Васильевича законныя супруги царицы Анастасии Романовны родного племянника Федора Никитича – сын».
Сын племянника супруги царя к царскому племени вообще-то не принадлежит, но в дальнейшем Михаил исправил этот недочет и, учитывая богатый опыт самозванцев, даровал Иоанну Грозному звание своего дедушки.Более основательно подошли тогдашние политтехнологи к механике избрания Михаила. Кандидатуру его решено было продавливать всей массой сторонников, а главное – неожиданно, нахрапом… Видимо, тогда и были назначены загадочные «представители народа», которым 7 февраля 1613 года удалось сломить Собор в пользу Михаила Федоровича Романова.
Как говорит хронограф, какой-то дворянин из Галича принес на собор письменное заявление о правах Михаила на престол. Там говорилось, «како благочестивый царь Федор
Иоаннович, отходя сего света, вручил скипетр и венец братану своему боярину Федору Никитичу», а значит ближе всех по родству с прежними царями сейчас Михаил Федорович Романов, и его и надобно избрать в цари.
– Кто принес такую грамоту, – раздались недовольные голоса, – кто, откуда?
Ответа не было, но тут же появился донской атаман и также подал бумагу.
– Что это ты подал, атаман? – спросил князь Дмитрий Михайлович Пожарский.
– О природном царе Михаиле Федоровиче, – отвечал атаман.