Чтение онлайн

Наверное, это число, 11 июня 1635 года, и надобно считать настоящим концом русской Смуты. 6

Чем отличалась новая династия…

За ее плечами была Смута, участницей, виновницей и жертвой которой она и была.

И хотя и ограничена была власть царя Земским собором и Боярской думой, очень скоро происходят разительные перемены в московских верхах.

«Вокруг царей новой династии не видно целого ряда старых знатных фамилий, которые прежде постоянно держались наверху, – пишет В. Ключевский. – При царях Михаиле и Алексее нет уже ни князей Курбских, ни князей Холмских, ни князей Микулинских, ни князей Пенковых; скоро сойдут со сцены князья Мстиславские и Воротынские; в списке бояр и думных людей 1627 г. встречаем последнего кн. Шуйского и пока – ни одного кн. Голицына. Точно так же не заметно наверху фамилий нетитулованных, но принадлежащих к старинному московскому боярству: нет Тучковых, Челядниных, падают Сабуровы, Годуновы; на их местах являются все люди новых родов, о которых никто не знал или мало кто знал в XVI в., – Стрешневы, Нарышкины, Милославские, Лопухины, Боборыкины, Языковы, Чаадаевы, Чириковы, Толстые, Хитрые и пр., а из титулованных – князья Прозоровские, Мосальские, Долгорукие, Урусовы, да и из многих прежних добрых фамилий уцелели только худые колена». День за днем, год за годом оттесняются от управления страной наиболее знатные семьи. И это касалось не только противников Романовых, но всей русской аристократии.

«Бывали на нас опалы от прежних государей, – печалился ближайший сподвижник Романовых, князь И. М. Воротынский, – но правительства с нас не снимали; во всем государстве справа всякая была на нас, а худыми людьми нас не бесчестили».

Боярину, как справедливо заметил историк, хотелось сказать, что отдельным лицам из боярского класса иногда больно доставалось от произвола прежних государей, но самого класса они не лишали правительственного значения, не давали перед ним хода худородным людям. Он выражал, так сказать, правительственную силу класса при политическом бессилии лиц.

Не хочется сочувствовать человеку, непосредственно причастному к отравлению Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, к Семибоярщине и возведению на русский трон Михаила Романова… Но не посочувствовать его отчаянию, когда он уразумел вдруг, что на опустевшие боярские места прорываются новые люди, непривычные к власти, не имеющие политического навыка, нельзя, потому что это и не его только отчаяние, а отчаяние всей страны.

Как часто, не щадя сил, жертвуя своею совестью, а порою и своей душой, добиваемся мы чего-то, что не очень-то и нужно нам… А добившись, видим, как страшно то, чего мы добились.

С Воротынским – род его, кстати, угас еще при первых Романовых – эта беда и случилась. Он имел несчастие не только дожить до окончательного закрепления власти за династией Романовых, но и увидеть, понять, что Романовым не нужны ни классы, ни общественные группы, которые бы поддерживали их.

Это прежние цари опирались, например, на служилых людей…

Они вместе с этими людьми держали страну.

Романовы же искали людей, которые помогали бы им жить в этой стране, как будто это была не их страна.

Ни классы, ни общественные группы выдвинуть таких людей не могли. И стоило ли удивляться, как стремительно редеют стройные местнические ряды боярства…

«Государи XVII века начали править с помощью отдельных лиц, случайно выплывших наверх, – пишет В.О. Ключевский. – Эти новые люди, свободные от правительственных преданий, и стали носителями и проводниками новых политических понятий, которые в Смуту проникли в московские умы…»

7

Конец царствия Михаила Федоровича был омрачен тенью нового самозванца.

Темно и неотчетливо растекались по Москве слухи о внуке Иоанна Грозного, сыне Марины Мнишек, царевиче Иване… Говорили, что повесили тогда в Москве не воренка, а другого малыша, а воренок жив и готовится к походу на Москву…

Долго велись переговоры о выдаче нового самозванца, долго польское правительство уклонялось от этого, обещая сослать Лубу «за приставом» в Мариенбург, но московские послы требовали выдачи, грозили, что тогда договор между Польшей и Россией будет «не в приговор, и межи – не в межу». Наконец, поляки уступили. Осенью 1644 года Лубу привезли в Москву.

Это было, кажется, последнее деяние Михайлова царствования…

В апреле 1645 года самочувствие первого царя Дома Романовых резко ухудшилось.

«Доктора – Венделин Сибелиста, Иоган Белоу и Артамон Граман – смотрели воду и нашли, что желудок, печень и селезенка по причине накопившихся в них слизей лишены природной теплоты и оттого понемногу кровь водянеет и холод бывает, оттого же цинга и другие мокроты родятся».

Лечили царя Михаила Федоровича «составным ренским вином», приправленным разными травами и кореньями, но вино не помогло очищению царской печени от слизей, и 14 мая доктора прописали другое лекарство.

26 мая доктора опять смотрели воду: «Оказалась бледна, потому что желудок, печень и селезенка бессильны от многого сиденья, от холодных напитков и от меланхолии, сиреч кручины»…

Доктора прописали царю составной сахар и велели мазать желудок бальзамом, но и бальзам не помог.

12 июля Церковь празднует память преподобного Михаила Малеина.

Двоюродный брат преподобного Никифор Фока стал императором Византии, а сам Михаил Малеин после долгих подвигов иноческой жизни основал лавру, в которой взрос под его руководством преподобный Афанасий, основатель знаменитой лавры на Афоне.

12 июля были именины царя Михаила Федоровича. Он пошел к заутрене, но в церкви сделался припадок, и назад его уже принесли.

К вечеру болезнь усилилась, он начал стонать, жалуясь, что внутренности терзаются, велел призвать царицу, простился с женою и благословил шестнадцатилетнего сына Алексея Михайловича на царство:

– Тебе, боярину нашему, – сказал он, обращаясь к дядьке сына Борису Ивановичу Морозову, – приказываю сына и со слезами говорю: как нам ты служил и работал с великим веселием и радостию, оставя дом, имение и покой, пекся о его здоровье и научении страху Божию и всякой премудрости, жил в нашем доме безотступно в терпении и беспокойстве тринадцать лет и соблюл его, как зеницу ока, так и теперь служи.

Ночью, почувствовав приближение смерти, Михаил исповедался и приобщился Святых Тайн, после чего, в начале третьего часа ночи, скончался.

Было 13 июля 1645 года.

В этот день празднует Православная Церковь Собор Святого Архангела Гавриила…

На Русском Севере, меж крутых берегов, поросших то темным ельником, то светлыми, выстланными беломошником сосновыми борами, течет река Пинега. На правом берегу этой реки, в старинном русском селе Верколе, и родился крестьянский мальчик Артемий.

В этом же 1532 году закончилась земная жизнь великого русского святого Александра Свирского.

Еще в этом году преставился, простудившись на охоте, царь Василий III Иоаннович. Правительницей страны стала Елена Глинская – мать трехлетнего наследника престола, будущего царя Иоанна Грозного.

1

Сами по себе столь значимые в истории России события непосредственного отношения к будущей короткой жизни Артемия не имели…

Он родился в крестьянской семье, и родители его – отец Косьма по прозвищу Малый и мать Аполлинария – как занимались землепашеством, так и продолжали заниматься.

Небогата северная земля.

Коротко – всего три месяца! – здешнее лето. Много трудов надобно приложить, чтобы вырастить на этой земле хлеб…

Некогда внимать дальним слухам, некогда думать о пустом…

Схватили в Москве при попытке побега в Литву дядю царицы – Михаила Глинского… Казнили за попытку поднять восстание дядю наследника престола – князя Андрея Старицкого… Необыкновенно возвысился любимец Елены Глинской – боярин Иван Овчина-Телепнев-Оболенский… Вести об этом, может быть, даже и не доходили до затерянной в лесных чащобах Верколы…

Когда умерла правительница страны Елена Глинская, ее любимца – князя Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского – бросили в тюрьму и заморили голодом. Началась борьба в окружении восьмилетнего наследника престола. Выходцы из Литвы Вельские боролись с природными Рюриковичами – Шуйскими.

Победили Шуйские…

«Князь Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея… – вспоминал потом сам Иоанн Грозный. – Нас же с единородным братом моим начали воспитывать, как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем воли не было, но все делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас не взглянет – ни как родитель, ни как опекун… Кто же может перенести такую кичливость? Как исчислить многочисленные страдания, перенесенные мною в юности?»

2

Повторим, что об этих происходящих в далекой Москве событиях ничего не знали и не могли знать в Верколе.

Артемий рос…

Как и принято было на Руси, родители воспитывали его в страхе Божием и христианском благочестии.

Артемий вырос кротким и послушным мальчиком. Может быть, даже более тихим, чем хотелось его родителям.

Известно, что уже с пяти лет – в тот год умерла в далекой Москве правительница Елена Глинская и начали морить голодом в тюрьме ее любимца, боярина Овчину-Телепнева-Оболенского, – разлюбил Артемий детские игры, стал чуждаться общества сверстников.

Холодны и долги зимы на Пинеге.

Коротко и жарко здешнее лето.

Коротко и детство у здешних ребят.

Как и все веркольские дети, Артемий рано начал помогать отцу в нелегкой крестьянской работе.

Смолянисто-душно пахнут густые ельники, на лесных пожнях тучами налетают на косцов комары, горит лицо от них. И манят, манят в такую жару берега Пинеги, где раскалены солнцем прибрежные камни, где обжигает ноги чистый речной песок, где, прохладная и светлая, струится сама Пинега. Но некогда отлучиться с пожни – коротко северное лето…

Шуйские недолго торжествовали победу.

Хотя и был увезен в Белоозеро и там задушен Иван Бельский, но скоро скончался и князь Иван Васильевич Шуйский.

По приказу тринадцатилетнего царя псари затравили Андрея Шуйского.

Федора Шуйского отправили в ссылку – власть снова вернулась в руки Глинских.

И подрастал, подрастал грозный царь.

Говорят, что, когда родился он, по Русской земле прокатился гром, молния блеснула, земля поколебалась…

И чем старше он становился – все смутнее и страшнее становилось на Руси.

Когда он в семнадцать лет венчался на царство, страшные забушевали в Москве пожары… Падали колокола, а по улицам ходили прозванные «сердечниками» чародеи и вынимали сердца из людей…

Но еще до этих пожаров, еще до венчания шапкою Мономаха грозного царя, при рождении которого гром гремел, молния блистала и дрожала поколебленная земля, в далекой северной Верколе 6 июля 1544 года прогремела своя гроза.

Артемий был на пашне, когда из-за черного ельника встала огромная, во все небо, туча. Тугой порыв ветра налетел из-за кустов, вихрем взметнуло пыль и сухую траву, раздался оглушительный треск, и молния ударила в дерево, под которым, укрываясь от дождя, молился двенадцатилетний отрок Артемий.

С молитвою и взошел он на небеса.

Когда подбежали к мальчику взрослые, тело его было уже бездыханным, а в изумленно распахнутые глаза заливалась дождевая вода.

3

Неисповедимы пути Господни.

Непостижим для ума человеческого Божий Промысел.

Неведомо было веркольцам, что милосердный и премудрый Господь восприял в Свои небесные обители душу праведного раба Своего, отрока Артемия, чтобы стал он там перед Его Престолом молитвенником и заступником небесным за грешных людей…

Не поняли этого односельчане Артемия.

Так тихо, так молитвенно, в таком послушании жил отрок, что и не разглядели его веркольцы, не успели рассмотреть за своими заботами и трудами…

Долго стояли они над бездыханным телом, крестились испуганно. По суеверию своему считали они неожиданную кончину блаженного отрока – судом Божиим, наказавшим мальчика за какие-то тайные согрешения.

Плакала Аполлинария, мать Артемия, тяжело вздыхал отец Косьма, прозванный Малым…

Неумолимы были односельчане.

– Нельзя, – говорили они, – хоронить отрока. Великий грешник, видать, был, коли постигла его такая небесная кара.

Отнесли тело в глухой лес, положили там на землю, покрытую белым мхом. Сверху прикрыли хворостом и берестою и поставили изгородь…

И ушли. И скоро забыли об Артемии.

На тридцать два года забыли…

4

Эти тридцать два года – годы правления царя Иоанна Грозного.

Большие дела творил государь.

Слухи о них теперь и до далекой Верколы доходили.

В 1552 году Казань покорена была. Потом Астрахань. Потом в Ливонии государь воевал.

Потом совсем уж дивные появились слухи. Будто бы, осерчав на москвичей, забрал семью государь и переехал в Александровскую слободу. Началась на Руси опричнина.

Опричники казнили на Москве без суда, убивали людей прямо на улицах.

Не пощадили даже святителя, митрополита Филиппа. Выволокли из Успенского собора и увезли в Тверской Отроч монастырь. Там и задушил страдальца, исповедника правды, страшный Мал юта Скуратов.

А потом грозный царь уже не людей казнил – целые города. Когда казнили Новгород, монахов забивали палками, а простых новгородцев привязывали к саням и сбрасывали в Волхов.

Об этих казнях в Верколе услышали от прибежавшего из Новгорода монаха.

Рассказывал инок, что и в Пскове не принял Иоанн Грозный хлеба-соли от горожан… И тогда подошел к нему псковский юродивый Никола и сказал:

– Покушай, Иванушка, хлеба-соли. Одной человеческой кровью сыт не будешь…

Крестился Агафоник, дьячок церкви Николая Чудотворца, вспоминая рассказы монаха…

Сегодня пошел в лес по ягоды, а все одно страхи московские из головы не идут. Снова и снова осенял себя крестным знамением Агафоник.

И вот перекрестился еще раз и узрел свет посреди сосновой чащи!

Сморгнул дьячок, но не пропал свет.

Ближе подошел Агафоник…

Под вековыми соснами покосилась прогнившая оградка, а в ограде – над кучей лесного мусора свет сияет. Стоит над землей и никуда не уходит.

Помолился Агафоник и только тогда вступил за полусгнившую оградку. Разрыл ветки, приподнял потемневшую бересту и увидел, что на земле отрок лежит, будто только что и заснул…

И еще раз осенил себя Агафоник крестным знамением, узнавая в отроке сверстника своего Артемия, убитого грозою тридцать с лишним лет назад. Только состарился за эти годы Агафоник – морщинистым лицо стало, выпали зубы, волосы на висках побелели от седины, а Артемий таким же юным, как тогда, тридцать два года назад, остался…

Весть о находке дьячка быстро по Верколе разнеслась. Отправились веркольские мужики в лес.

Бородатые, степенные, стояли они над нетленным телом Артемия. Многие из мужиков моложе Артемия были. Только от родителей и слышали о том, как убила молния на пашне мальчика.

– Не будешь слушаться, – пугали родители, – будешь грешить, Бог и накажет тебя, как Артемия! Бог все видит…

И вот уже не из этих детских страхов, а въяве явился Артемий перед ними. Не тронутый ни дикими зверями, ни беспощадным тлением, лежал он на беломошнике, такой же чистый и светлый, каким и был.

Долго спорили мужики, что делать с телом.

Одни предлагали здесь закопать в землю, другие говорили, что надобно перевезти тело в церковь.

На том и порешили.

Отвезли Артемия в веркольскую церковь святителя Николая Чудотворца, положили в гробу на паперти, прикрыв сверху берестою, которая и в лесу покрывала Артемия.

Было это в 1577 году.

И никому из веркольских мужиков и в голову тогда не пришло, что не грешника они отыскали в лесу, а праведного чудотворца…

Опять не разглядели веркольцы Артемия…

Ну а состарившейся Аполлинарии, матери праведного отрока, было в ту ночь видение. Под утро предстали перед нею два дивных юноши. Один в дорогой одежде, в алом плаще, в узорчатых сапогах… Другой же – босой, в простой холщовой косоворотке.

И были это первохристианский мученик, римский воин Уар и ее сын Артемий…

Небесное свечение исходило от них.

5

А следующим годом отмечают наши летописи вспышки эпидемических заболеваний на Новгородской земле. Попущением Божиим распространилась на двинской земле страшная лихорадка – трясовица. Многие умирали. Особенно часто – женщины и дети…

Пришла болезнь и в семью веркольского крестьянина Каллиника. Заболел сынишка. На глазах таял…

Всю ночь молился отец об исцелении сына.

И уже под утро вспомнил вдруг Каллиник об Артемии, которого знал еще по детским годам, нетленное тело которого в прошлом году перевозил из леса в церковь.

Не стал медлить отец – совсем худо становилось сыну…

Пошел в церковь Николая Чудотворца, припал на паперти к гробу, а потом, отломав кусочек бересты, прикрывавшей нетленные мощи, привязал к нательному кресту больного сынишки.

И выздоровел сын.

Обрадованный отец рассказал о чуде односельчанам – и словно спала пелена с глаз. Теперь ясно увидели они то, что не могли разглядеть ни при земной жизни отрока Артемия, ни при обретении нетленных мощей. Толпами собирались теперь веркольцы у гроба отрока Артемия, пели молебны и творили память о праведнике.

И умилосердился Господь – отступила от Верколы злая болезнь.

С этого дня начала расти слава праведного Артемия, веркольского чудотворца.

Уже не только веркольцы шли к гробу праведного отрока. Толпы скорбящих притекли в Верколу из соседних сел. Шли за помощью к праведному Артемию поморы с берегов Белого моря, шли рыбаки с Мезени, мчались на оленьих упряжках зыряне и самоеды…

Все новые и новые исцеления совершались у чудотворцева гроба.

Начали совершаться исцеления и вдалеке от Верколы, по молитве к праведному отроку Артемию.

6

И все еще царствовал грозный царь Иоанн IV Васильевич.

В 1578 году военное счастье отвернулось от его армии. Начались неудачи в Ливонской войне, а тут еще и Стефан Баторий объявил войну России, взял Полоцк, Великие Луки, осадил Псков… Иван Грозный предлагал возвратить ливонские города, но Баторий требовал в придачу и Псков.

В седьмой, и уже последний, раз женился Иоанн Грозный. В жены взял Марфу Нагую. Еще – убил в припадке гнева своего старшего сына Ивана, требовавшего помочь осажденному Пскову.

Псков – слава Богу – поляки не взяли.

В 1581 году в деревне Киверова Гора было заключено перемирие с поляками на десять лет. Иоанну Грозному пришлось уступить полякам всю Ливонию.