Чтение онлайн

– Сперва покажи, где ставите, чем кормите.

– Следуйте за мной, почтеннейшие, - поклонился юноша и вместе с двумя мальчишками пошел к той части двора, где были конюшни. Федор со спутниками поехали за ними, и еще на подходе на них сразу густо пахнуло теплым запахом животины. Здесь, в стороне от центрального входа обнаружились конюшни и загон для скота. Заехав в конюшни, путники оказались в добротных крытых стойлах, которые сейчас были пусты. Спутники спешились, взяли лошадей за поводья.

– Смотрите, господин, - мальчишка показал на поилку и ясли. Чистая вода, и хорошая полба. Кони у вас не запаленные, напоим. Мы последим, чтобы кони не ели слишком быстро. Вон скребки. Мы умеем позаботится. Добрым коням - добрая забота.

– Хорошо малой, - согласился Федор.
– Конюшенок действительно выглядел толковым.
– Принимай на хозяйство. Парфений, дай ему деньгу.

– Опосля дам, - буркнул Парфений.
– Сперва работа, потом деньга...

– Джераб, Адад, - Махнул рукой юнец своим младшим спутникам, - берите коней, ставьте в стойла и распрягайте.

– Пойдемте уже сами к столу, - Возвестил Окассий.
– Посмотрим, чем кормят в этом богоспасаемом месте.

Все шестеро двинулись в обратном направлении от стойл ко входу в постоялый двор. Уже почти подойдя ко входу, Федор остановился, и положил руку на плечо западному монаху.

– Окассий, задержись на минутку, - надо потолковать.
– И махнул рукой остальным.
– А вы идите, закажите пока нам обед и договоритесь насчет ночлега...

– Что случилось, куманёк?
– Повернулся к гвардейцу Окассий, проводив взглядом остальных четверых путников, скрывшихся за дверью караван-сарая.

– Тут дело такое...
– пробормотал Федор.

– Ну?

– Посоветоваться бы... А место не подыскать, - почесал затылок Федор.
– Все время мы вместе. Поговорить-то мне про это не с кем. А ты вроде как, человек в таких делах опытный. Хоть и монах...

– Да в чем дело-то?
– Заинтересовался Окассий.

– Тут, знаешь, такие пироги...
– Мучительно выдавил из себя Федор.
– Короче... это... я кажется, влюбился.

– Как? И ты тоже?
– Хохотнул монах.

– Что значит, "тоже"?
– Насупился Федор.

– Ну да.
– Мечтательно вздохнул Окассий.
– Ведь и я влюбился. В эту прекрасную персиянку... Эти глаза. Эти плечи. Эти руки... Эти... Да-а... А ты в кого?

– В тебя!
– Гавкнул Федор.

– Не-не, - тут же отодвинулся от него монах.
– Случаются у нас в глухих монастырях монахи-мужеложцы. Но я не по этой части. Я тебя очень уважаю, куманёк, но по-дружески, чисто по-дружески...

– Да ты дурак какой!
– Закипятился Федор.
– В кого я по-твоему мог тут влюбиться, если у нас всего одна девушка? Конечно в Дарью.

– Ты влюбился в персиянку только потому, что она у нас единственная женщина в отряде?
– С сомнением глянул на него Окассий.
– А ты уверен, что это настоящая любовь, а не результат долгого воздержания?

– Да нет конечно!

– Что, - нет? Не настоящая?

– Нет! Не, - потому что единственная! То есть она единственная, на всем свете...
– Федор подозрительно покосился на монаха.
– Да ты смеешься надо мной!!!

– Ни в одном глазу. Что-ты. Что-ты.
– Раскинул руки Окассий, с самым невинным выражением лица, хотя в его глазах-щелочках скакали лукавые чертенята.

– Ты не можешь быть влюблен в Дарью, - заявил Федор.

– Чего это?!
– Возмутился Окассий.

– Ты же монах!

– Подумаешь, какие мелочи...

– Да ведь у тебя уже есть любовь. Твоя это, как её, Розамунда...

– О, Розамунда, - Закатил глаза монах.
– Так далека, что уже почти нереальна. Существовала ли она? Была ли? Наверняка, она уж и забыла меня. Я благородно прощаю ей все, отпускаю её, желаю счастья... А сам иду по миру, ища тепла и ласки.

– Ты! Блудливый кобелище!
– Возмутился Федор.

– Как и все мужчины, Божьим промыслом, - Елейно сложил руки на груди монах.

– Да у тебя и не любовь никакая вовсе! Срам один!

– Эх, молодость...
– снисходительно усмехнулся монах.
– Да чего ты разоряешься? Ты саму-то Дарью спросил, нужно ей, чтобы ты так за неё кипятился?

Федор смешался.

– Девка конечно добрая, - продолжил Окассий.
– Но может ей не ты совсем нравишься.

– А кто?
– Выдохнул Федор.

– Ну откуда я знаю - кто? Может наш Фабиан.

– Так он это... болен.

– Ну и чего? Любовь слепа к таким вещам. А может вообще, у девицы жених есть. Ты про это узнавал?

– Нет.

– Ну так хоть узнай, а то роет тут землю рогами... И вообще. Не в обиду тебе, куманек... Девица она высокородная, а ты простолюдин. Поэтому, вот тебе мой совет.

– Какой?

– Парень ты ничего так. И стать у тебя есть, и физиономия не совсем страшная. Поэтому, если у девицы на это предрассудков нет, и какой темной ночкой, меж вами искра проскочит, - так ты не теряйся. Но... помни. Всегда наступает утро. И когда наступит утро, ты останешься простолюдином, а она - принцессой. Прими это сразу, и не будешь разочарован. А второй - и главный - мой совет тебе, куманёк, такой: - Монах внезапно посерьезнел - мы здесь на особом поручении, если ты не забыл. О великих делах речь идет, о больших опасностях, поэтому - отложил бы ты свои влюбленности. От любви мужчина глупеет. От страсти становится бесноватым. А ты в этом деле наш глава. Не заведи нас в беду, мечтая к девке под юбку залезть.

– Ну!
– Возмутился Федор.
– Я ж не совсем дурила какой!

– На то и полагаюсь, - похлопал его по плечу монах.
– А на мой счет не беспокойся, я тебе в этом деле не конкурент. Принцессы уж больно хлопотные. А девиц на свете много, и все у них примерно одинаково устроено; чтоб поперек было, я еще не видел... Ну а теперь пошли схарчим чего-нибудь. Любовью-то - особливо чужой - сыт не будешь. Уж живот крутит.

– Токо ты это, - Федор изобразил сложное движение бровями, - Про меня не сказывай никому.

– Я - могила!
– Уверил Окассий.

– Добро.

– Правда и на могилах эпитафии бывают...

– А ну тебя!..

С тем оба компаньона и вошли в харчевню.

***

Харчевня внутри оказалась так же выполнена многочисленными сводами, которые разделяли пространство и образовывали небольшие помещения, этакие альковы, где гости могли сидеть, не видя других. Световые колодцы наверху, и окна, освещали центральную часть залы, арки же утопали в приятном полумраке. Федор с Окассием пошли внутрь, и увидели остальных компаньонов, которые еще топтались в центре зала разговаривая с молодым служкой, и оглядываясь. Гвердеец с западным монахом подошли к остальным, миновав несколько занятых гостями арок.