Чтение онлайн

Я знаю:

грядущее видя вокруг,

склоняется

этой ночью

самый мой лучший на свете друг

в Кремле

над столом рабочим.

Весь мир перед ним

необьятной ширью!

В бессонной ночной тишине

он думает о стране,

о мире,

он думает

обо мне.

Подходит к окну,

любуясь столицей,

тепло улыбается он.

А я засыпаю,

и мне приснится

очень

хороший

сон.

А как бесконечно далеки от меня и чужды по содержанию строчки, написанные Евтушенко в 1955 году.

Милая, не надо слов обидных,

Что ищу тревог и суеты.

У меня на свете две любимых

Это революция и ты.

Как мне известно, Женя никогда не был членом партии, и потому я недоумевал, читая его стихотворение "Партийный билет", написанное, если не ошибаюсь, тогда же, в 1957 году:

Над своим ребячьим сердцем

Партийный чувствовал билет.

А в другом стихотворении Евтушенко высказал очень смелую мысль, что "Интернационалом" баюкают детей". Позднее, много лет спустя, читая его автобиографию, напечатанную на Западе, я не мог во многих местах сдержать улыбку. Прогремели "Наследники Сталина", стяжав нашему советскому поэту мировую славу борца со сталинизмом. "Бабий яр" сделал Евгения Евтушенко всемирно известным поэтом... Отношение его ко мне как к художнику эволюционировало от позитивного к резко отрицательному. И это естественно потому что я не мог принять утверждение Жени, что "моя религия - Ленин". Мне нравились и нравятся его искренние лирические стихи, в которых нет политической запрограммированности и любви к коминтерновскому авангарду. Благодаря этим стихам Евтушенко навсегда останется в истории советской поэзии 60-х - 70-х годов. Я же буду помнить наши встречи тех давних лет, когда я написал и подарил ему мои портреты: самого Жени и его жены Беллы Ахмадулиной. В те годы Женя частенько захаживал в нашу "мансарду" на улице Воровского. Ему очень нравилась моя работа "Александр Блок". Я был тронут, что Евтушенко посвятил мне стихи о Блоке - как и многие его лирические стихи, они мне очень понравились:

Когда я думаю о Блоке,

Когда тоскую по нему,

То вспоминаю я не строки,

А мост, пролетку и Неву.

И над ночными голосами

Чеканный облик седока

Круги под страшными глазами

И черный очерк сюртука.

Летят навстречу светы, тени,

Дробятся звезды в мостовых,

И что-то выше, чем смятенье,

В сплетенье пальцев восковых.

И, как в загадочном прологе,

Чья суть смутна и глубоко,

В тумане тают стук пролетки,

Булыжник, Блок и облака.

* * *

Женя Евтушенко подкупал меня своей неуемной энергией, каким-то осооым умением быть всегда на поверхности, широтой и шикарностью своих оценок, демократическим направлением мыслей. Меня восхищало также яростное его стремление к самоутверждению. "Вокруг тебя, вокруг твоей дерзости и таланта нужно сколотить группу поддерживающих тебя людей. Твой цикл "Город", где ты показываешь правду жизни и поэзию города, мне близок как поэту".

"Ты действительно, Женя, так любил Сталина?" - настороженно спросил я однажды. Потирая подбородок ладонью, он махнул рукой: "Не обращай внимания на грехи юности! Религия нашей семьи - Ленин. Я горжусь тем, что мой дед, Ермолай Евтушенко, принимал участие в расстреле Колчака, но сегодня мы должны бороться за человека, которого давит бюрократическая машина несправедливости. Давай прямо сейчас, - на секунду задумался Евтушенко, - поедем в Переделкино к Пастернаку, он

о тебе слышал и хорошо к тебе относится.Это великий поэт XX века". Сказано - сделано. Сели в Женину машину и мы уже в Переделкино. Звоним в калитку, где жил автор "Доктора Живаго". Я молчал и наблюдал радостную встречу юного и маститого поэтов. Через час мы ушли, и я навсегда запомнил выразительное, интеллигентное и столь характерное лицо поэта, имя которого сегодня широко известно у нас и в других странах. Остаюсь и поныне поклонником его замечательных переводов Шекспира. Не скрою, однако, что, прочитав через несколько лет после нашей единственной встречи "Доктора Живаго", я был разочарован несколько поверхностным освещением всей глубины трагедии русской революции. Должен отметить, что американский фильм, снятый по роману Пастернака, несмотря на некоторую "клюковку" трактовки тех страшных лет России, смотрел, будучи на Западе, с большим интересом. "Доктор Живаго", как ни один советский фильм, вызвал в мире волну симпатии и интереса к России. Спасибо за это авторам, спасибо Пастернаку. При всем при том этот фильм, снятый через очки Голливуда, еще раз показал всю жгучую необходимость создания фильмов, которые будут по плечу лишь тем русским режиссерам, которые с сыновьей любовью передадут весь ужас уничтожения миллионов людей и разграбления несметных богатств некогда свободной и процветающей страны. Очевидно, такой фильм не получит "Оскара" и международных премий на фестивале в Каннах: ведь столько сил сегодня заинтересовано в погребении или фальсификации правды страшных десятилетий развала великой державы.

Заканчнвая свою беглую зарисовку, вспомню нашу поездку с Женей в дом поэта Михаила Луконина, графический портрет которого я должен был нарисовать для очередной книжки его стихов. Жене Михаила Кузьмича Гале, как помнится, портрет не понравился: "Он у вас прямо как герой Достоевского, а я его вижу совсем другим", - сказала она, погладив его по голове. А я ощущал в преуспевающем советском поэте скрытую от посторонних глаз трагедию, боль и одиночество, несмотря на внешнее процветание. Портрет этот до сих пор хранится у меня. Прошло года два с момента нашей первой встречи, и вот однажды, когда он пришел ко мне со своей новой женой Галей Лукониной, я почувствовал в них какой-то внутренний протест моим восторженным речам о Москве, об открывшейся мне ее поруганной красоте. Помню, Галя сказала сухо и враждебно: "От нас бесконечно далеки ваши православные страсти вокруг древних уничтожаемых икон или сносимых церквей. Это все навсегда ушло и не вернется. Но интерес ко всему этому может пробудить страсти русского шовинизма. Женя обращен к современности и к будущему - и от нас ваши увлечения далеки и чужды". Женя кивал головой и молчал. С той поры наши пути навсегда разошлись. Этот давний разговор я не могу передать точно, но за смысл ручаюсь. Привожу его потому, что он типичен для отношения ко мне многих наших "левых" интеллигентов, которым была чуждой и неприемлемой моя борьба за великую историческую Россию, а я так до сих пор и не понимаю, чей "пепел" стучал в сердцах наших талантливых современников? Неужели "пепел" расстрелянной Сталиным "ленинсской гвардии", свершившей октябрьскую революцию? Не могу согласиться и с тем, что 1937 год был самым страшным в постреволюционном времени. Главной-то жертвой был прежде всего великий русский народ, его культура и православие. Почему для многих Ленин это хорошо, а Сталин - это плохо? Споры об этом не смолкают и по сей день. Определенная часть нашей интеллигенции не может простить мне то, что я люблю всем существом своим и помышлением нашу Россию в ее духовном значении русской национальной соборности. Что же любят они? Не историческую Россию, а некую демократическо-масонскую абстракцию "прав человека"? Но нельзя любить химеру вымышленности. Стыдно жить в России и не любить ее! Вот и договорились уже до изуверского лозунга: "Бей русских - спасай Россию". Сегодня это становится нашей трагической действительностью.

Я думаю, что многие ошиблись, когда видели во мне "таран" для реабилитации "подлинного ленинизма", "социализма с человеческим лицом" и возрождения растоптанного Сталиным авангарда передового коммунистического искусства. Мне пришлось еще раз осознать всю глубину известного изречения философа древности: "Враги моих врагов не всегда мои друзья". Я был всегда привержен православию, саможержавию и народности и не считал, как Андрей Вознесенский, что джинсы это форма желанной демократии. "

С Андреем я познакомился в те же годы. Архитектор по образованию, он не случайно вместе с могучим и все могущим Зурабом Церетели как архитектор участвовал в создании памятника "Дружбы грузинского и русского народов" на Тишинской площади, которым по сей день могут любоваться москвичи и гости столицы. Помню, как, знакомясь со мной, юный поэт протянул мне руку и сказал: "Андрей Вознесенский - любимый ученик Пастернака". Мне такой способ знакомства не понравился, я огрызнулся: "Пастернака я знаю, а вот твои стихи еще не читал". Андрей тогда был, как и я, опальным. Его первая книга - "Мозаика" почему-то печаталась в городе Владимире. Для нее по просьбе поэта я сделал графический портрет. Поэтическая форма его стихов побуждала меня вспомнить "золотые" 20-е годы. Да и направленность мировоззрения поэта, как мне показалось, отдавала ЛЕФом. Он пропел гимн Ленину в поэме "Лонжюмо" и, как считали многие, превзошел этом своего учителя; чьи восторженные ленинские стихи ("Он был как выпад на рапире" и т.д.) давно считаются советской классикой. Несмотря на все это, в Вознесенском, как и в Евтушенко, жила муза поэзии, особенно когда он выражал свои лирические переживания, находя порой яркие и свежие образы. Как испортил многих советских поэтов призыв Маяковского "делать стих"! Но в моих приятелях тех лет, несмотря на все их "поиски", было одно удивительное постоянство: забвение и неприятие великой исторической православной России. До сих пор не могу, например, взять в толк, почему Вознесенский считает лучшим русским художником Марка Захаровича Шагала, когда он на самом деле является великим национальным художником еврейского народа. Правда, нынче ветры демократических перемен побудили, его, как говорят, обратиться к религиозной тематике. И если молодой Пушкин провозглашал, что его поколение - дети Петра Великого, то мне думается, что многие советские поэты, включая Евтушенко и Вознесенского, могут быть названы "детьми" великого Ленина. Да еще - "детьми ХХ сьезда" , так говорили они сами о себе тогда, в те "шестидесятые". Забыли, наверное, что "Сталин - это Ленин сегодня".

Я уже упоминал, как восторженно отзывался юный Евтушенко о своем деде Ермолае. Впрочем, до конца никогда не понимал, где у него правда, где поэтический вымысел, тем более что он всегда говорил с подкупающей искренностью. Это не мешало ему однако менять свои оценки в соответствии с мировой и советской политической конъюнктурой.

* * *

Хочу познакомить читателя с короткой публикацией, приуроченной к годовщине гибели адмирала А. В. Колчака, в одной из эмигрантских газет. Не премину заметить по ходу, что и сегодня, в дни "демократических свобод", так мало исследуются бесценные исторические публикации в многочисленных русских эмигрантских газетах и журналах. Значение их переоценить невозможно - особенно для тех, кто занимается историей России и великим исходом миллионов русских беженцев. Что мы знаем о судьбе элиты русской нации, очутившейся в изгнании? Газетная бумага истлевает и превращается в прах, унося с собой то, что так необходимо не только для нас, но и для будущих поколений историков России. Перечисление одних только названий газет, журналов и научных трудов, издаваемых "дальним русским зарубежьем", потребовало бы сотни страниц.

В газете "Русская жизнь", как и в других эмигрантских газетах, широко отмечались юбилеи антикоммунистических лидеров белого движения. Еще были живы многие помнящие страшное лихолетье нашего отечества и всеми помыслами души своей преданные исторической России, которую они навсегда потеряли. Поддерживаемые в основном американскими спецслужбами, многие представители так называемой "третьей волны", выдавая себя за русских, еще не начали подминать под себя патриотизмом старой русской эмиграции ("первой волны" - беженцев и второй - послевоенной). "Третья волна" в подавляющем большинстве своем растоптала и уничтожила патриотизм старой русской эмиграции и начала фактически пропаганду антирусизма. Видя своего врага в тех, кто хочет возродить историческую Россию и самосознание русского народа, небезывестная радиосстанция "Свобода" уже давно в большинстве своих передач ничем не отличается от наших демократических "голосов". Представители национальной русской эмиграции изгнаны и оттуда. Одним из последних "могикан", державшихся дольше всех, был широко известный во всем мире, как и у себя на Родине, великий патриот России Олег Антонович Красовский[85], издатель русского патриотического журнала "Вече". Прискорбна его кончина...

Итак, в газете "Русская жизнь", разумеется, еще до появления на Западе "мучеников" третьей волны, читаем статью "Скорбная годовщина": "...Кажется, мировая история последних лет не знает такого низкого предательства, какое было учинено над одним из доблестнейших сынов России в начале рокового для нее 1920 года. В этом предательстве принимали видное участие представители чехословацкого командования в Сибири. Голова Колчака должна была, видимо, служить чехословакам выкупом за их свободный уход на восток.

В момент передачи Колчака красным властям, так называемому Политическому Центру, адмирал воскликнул с горечью: "Значит, союзники меня предают!"

(Я опускаю характеристику научной и военной деятельности адмирала Александра Васильевича Колчака, зная, что заинтересованный читатель и без меня прочтет биографию этого великого сына России. Во время гражданской войны Колчак являлся Верховным Правителем.
– И. Г.)

..."Адмирал принял кончину с недрогнувшим сердцем, так же смело и мужественно, глядя прямо в глаза смерти, как всегда доблестно боролся и жил...