Чтение онлайн

...Давид разложил наши "акварели" на столе у Костаки и стал рассказывать, что странный художник, автор этих работ, по имени Тютин уверяет, будто он княжеского происхождения, а после того как его семья была репрессирована, живет на окраине Загорска.Костаки надел очки и долго любовался акварелями неведомого ему авангардиста: "Наверное, многие хамы прошлись своими ногами по жизни художника, - комментировал Костаки.
– Какое смелое и неожиданное сочетание цвета! Он так похож и непохож на своих коллег-единомышленников из прогрессивного лагеря". И отечески укорил Давида: "Как вам не стыдно дружить с Глазуновым и как вам не стыдно вместе с ним смеяться над символическим и сложным искусством графики гениального Зверева. А я могу встретиться с этим художником?" - спросил у Давида Костаки. "В данный момент нет, - нашелся Да-вид, - у него тяжелая депрессия, но вы можете помочь ему материально, если купите эти работы". Костаки сразу стал серьезен: "Если бы они были на холсте, они стоили бы дороже, почему он пишет только на бумаге?" "Видите ли, Георгий Дионисович, - снова нашелся Давид, - я только что с ним познакомился. Видимо, это его техника, а потом, на холст нужны деньги". Костаки размышлял: "Эти работы очень хорошо пойдут в дипломатическом корпусе. Многие иностранные журналисты и дипломаты, которых я знаю, хотят поддержать свободу творчества в Советском Союзе. И уж, естественно, надо помогать таким, как ваш Тютин, а не черносотенцу Глазунову с его царями и Достоевским. Я сделаю на вашем новом приятеле хороший бизнес". Неожиданно Костаки показал Маркишу холст, стоящий на диване: "Вот, посмотрите - кое-кто промышляет на подделках Шагала, а я через мое канадское посольство отправляю к нему на экспертизу. И вот, полюбуйтесь, улыбнулся Костаки, - что я получил вчера от Марка Захаровича!" Картина, стоящая на диване, напоминала работу Марка Шагала, но была перечеркнута широкой красной чертой крест-накрест. Полкартины занимала надпись: "Это не Шагал. Марк Шагал". "Так что, получается, вы зря выкинули деньги, Георгий Дионисович?" - посочувствовал Давид. "Это еще как сказать, вы знаете, чего стоит одна подпись великого Шагала! Двое дипломатов уже хотят купить эту картину. А вот подпись вашего друга Глазунова для меня, пардон, ни хрена не стоит".

Вскоре Давид, оглушив коммунальную квартиру звонками, пришел с огромной суммой денег. "Разумеется, они ваши", - сказал гордый нищий поэт. Я не согласился с Давидом: "Мы работали втроем, как Кукрыниксы! Ты, Нина и я должны поделить все на три части". Мы немедленно отправились в Дом литераторов и наконец-то досыта наелись, чувствуя себя почти такими же богатыми, как Евтушенко или Луконин. "Я потрясен не меньше тебя, Ильюша, - смеясь, сказал Давид.
– Этот случай на многое открыл мне глаза. А денег нам еще на десять обедов хватит!"

Через несколько дней деньги кончились. А меня мучила совесть. Хоть, конечно, Костаки сволочь и мой враг, но на душе оставался неприятный осадок. Нина, сидя все на той же рваной койке, сказала: "Ты должен позвонить Костаки и все ему рассказать, пока эта история не зашла далеко; мы его проучили, а со временем вернем ему эти, в общем-то небольшие деньги". После некоторого раздумья я набрал номер Костаки: "Георгий Дионисович, добрый вечер, я звоню вам, чтобы извиниться за нашу шутку". "Какую шутку?" - барски и лениво спросил Костаки. "Акварели "авангардиста Тютина", которые вам так понравились, сделал я, чтобы проверить ваши вкусы любителя современного искусства". После затянувшейся паузы Костаки упавшим голосом произнес: "А Давид, который принес мне эти работы, он знал?" "Давид в этом не принимал участия, он такая же жертва моего розыгрыша, как и вы. Я нарисую очередной портрет и непременно отдам вам невольный долг". Но потом, не удержавшись, я сорвался: "А вообще-то надо понимать в искусстве, господин Костаки, тем более если вы делаете на нем свой бизнес". Костаки молча повесил трубку. Я представляю, как он был взбещен. Был взбешен и Давид, когда я ему все рассказал: "Чертов князь Мышкин, кто тебя просил проявлять свою идиотскую честность? Этот кретин был в искреннем восторге от нашей работы. Я даже принес пачку бумаги с собой и акварель. Костаки умолял меня скупить все работы Тютина! Сидишь в полном г.., а туда же - мы гордые! Никто не заставлял Костаки покупать эти акварели, и никакого обмана здесь нет. Дело в его интересе к этим работам, а не в легенде о том, кто их сделал!"

Я больше никогда не бывал у Костаки. Один из приближенных к нему людей через несколько лет сказал мне: "Ты даже не представляешь, сколько людей, интересующихся твоим творчеством, отвел от тебя Костаки. Он меняется в лице, когда слышит твое имя. Каких только гадостей о тебе он не рассказывал в дипломатическом корпусе, иностранным журналистам и западным коллекционерам, интересующимся твоим творчеством! Все эти люди проходят через руки Костаки". По прошествии нескольких лет Костаки на одном из приемов неожиданно подошел ко мне, держа в руке бокал шампанского. Растянув рот в деланной улыбке, с неизменной барской интонацией процедил сквозь зубы: "Поздравляю вас с многочисленными победами: ваша схватка с советской системой многих восхищает, - и, чокаясь со мной, добавил: - Я хочу выпить за художника, самого большого из тех, которых я не признаю". Я отпарировал: "А из всех бизнесменов, которых я не уважаю, вы самый большой знаток и коллекционер". Ныне о Костаки и его коллекционерской деятельности выходят статьи и книги. Наконец-то эмигрировав, он был вынужден оставить часть своей коллекции в музеях СССР, но большую часть, естественно, вывез. Многие страны, как мне известно, отказывали ему в визе, ссылаясь на то, что он кадровый агент КГБ. Его очень милая, симпатичная дочка стала владелицей одной из галерей в Лондоне. Ее бывший муж, Константин Страментов, мой давний приятель, сын известного советского архитектора Страментова, до своего отьезда за границу, где он уже многие годы живет постоянно, рассказал мне кое-что о Костаки. Я не буду приводить факты (Много чести!) - скажу только, что одно из пророчеств Костаки, пожалуй, сбудется. В связи с углублением диктатуры демократии мы доживем таки до открытия памятников красным комиссарам от искусства - Кандинскому, Малевичу, Татлину и другим отцам "авангарда"...

Я прекратил свои хождения по московским жэкам, поняв, что никто не возьмет меня работать в бойлерной и не предоставит комнаты хотя бы с временной пропиской. Оставалось неприкаянно ждать и надеяться на победу в борьбе за выживание. Старая Москва, оставшаяся островками среди океана современного города, столицы прогрессивного человечества, все более очаровывала меня своей красотой, открывая мир трагической русской истории и былого величия православной русской духовности. Выросшие в Петербурге, мы с Ниной с упоением открывали для себя нетленную красоту Новодевичьего и Донского монастырей, где, как на кладбище, хранились спасенные обломки когда-то всемирно известных святынь нашего церковного зодчества. Какое скорбное чувство вызвали фрагменты скульптурного убранства фасадов храма Христа Спасителя... Среди старых надгробий и столетних деревьев, шумящих под ветром черными голыми ветвями, мы, утопая в снегу, подходили к монастырской стене, где запорошенный снегом мраморный Сергий Радонежский благословлял на Куликовскую битву коленопреклоненного Дмитрия Донского. Над кладбищем Донского монастыря, как и при Иване Грозном, кружилось в вечернем небе воронье, а на ветвях сидели нахохлившиеся от мороза неизменные спутники русской зимы - воробьи. Начались наши поездки в Загорск, как тогда назывался Посад Троице-Сергиекоговой лавры, в Переславль-Залесский и, наконец, в потрясший наши души Ростов Великий - одно из чудес света, несмотря на тогдашнюю мерзость запустения его дивного кремля и храмов.

* * *

Что может быть страшнее, чем попранная красота национальных святынь народа, к которому ты принадлежишь как частица его соборной жизни? Мы все виноваты и в ответе за обрушившееся на нас национальное бедствие. Тогда, в те страшные годы борьбы за выживание, я понял, что героями являются те, кто не смирился и не принял условий, предложенных новыми хозяевами России. Я считал и считаю, что истинные герои нашего времени это пастыри русской православной церкви, монахи и непреклонные миряне, приближающие время Русского Национального Возрождения, - но как окружающий нас мир ХХ века не хочет этого! Самое страшное для них - воскресающее русское национальное самосознание. Сколько заслонов создано для тех, кто стремится к возрождению былой славы и процветанию отечества! Сегодня, в дни демократической перестройки, множество лжепророков и лжеучителей ядом сатанинских ересей пытаются повернуть нас на ложные пути "спасения" духа и государства. Муны и асахары, колдуны и пророки, - словно воронье, терзают они еще живое русское национальное тело...

По подсчетам великого патриота России Дмитрия Ивановича Менделеева, приведенным в его "Заветных мыслях", численность русских к концу ХХ века должна была приближаться к 500 миллионам человек. Как известно, на 1 января 1995 года в России осталось 147 миллионов, а вместе с русскими "ближнего зарубежья" - 172 - 174 миллиона человек. И сегодня каждый день приносит новые волны демографической катастрофы. Как никогда нам нужна твердая государственная власть, которая бы исходила только из национальных интересов России. Пусть наши политики помнят недавнее изречение одного американского лидера: "В своей мировой политике мы исходим только из интересов Америки!" И это нормально для любого государства. Нас слишком долго приучали к мысли, что Россия должна быть трамплином для коммунистического будущего во всем мире. Сегодня нам оставили два пути: американской капиталистической демократии или возвращения к былой диктатуре КПСС. Но есть третий путь, есть третья сила возрождения великой исторической России. Как боятся этого пути и этой силы наши враги! Как жаждут новых великих потрясений!

* * *

Но возвращаюсь к тому времени, когда я, сидя в чужой четырехметровой кладовке, боролся за жизнь и право быть художником. После успеха в ЦДРИ были люди, которые хотели мне помочь, и, как я уже говорил, я жил только случайными портретами, которые мне заказывали представители московской интеллигенции. Известный актер Максим Штраух, так в жизни непохожий на Ленина, заказал мне портрет своей жены, актрисы Глезер. Вдова поэта Владимира Луговского Майя, удивительно красивая и интеллигентная женщина, жила в писательском доме напротив Третьяковской галереи. Она познакомила меня с живущим в этом же доме известным поэтом Павлом Антокольским, поразившим меня маленьким ростом, почтенностью возраста и очень живыми молодыми глазами, в которых светился ум и юмор.

Во время фестиваля я познакомился с Борисом Абрамовичем Слуцким. Он был удивлен, что до знакомства с Евтушенко я не знал о его существовании. Слуцкий, родившийся в 1919 году, прошел фронт. Евтушенко рассказывал мне, как он, будучи старше "молодых" поэтов, выступал вместе с ними, борясь за свою поэзию и популярность. Это был коренастый человек с рыжевато-русыми волосами, выдержанный и невозмутимый. В разговоре он был немногословен и иногда от внутренней деликатности и смущения становился багровым, от чего усы на его лице светлели, а глаза становились серо-стальными. "Вам, Илья, нужны заказчики, иначе вы умрете с голоду, - сказал он, рассматривая мою "квартиру".
– Я знаю, что вы уже нарисовали портрет Анатолия Рыбакова - он очень доволен вашей работой. Я говорил, - продолжал он, - с Назымом Хикметом; он хочет, чтобы вы нарисовали его жену. Как вы знаете, он турецкий поэт, а сейчас влюбился в почти кустодиевскую русскую женщину, очень простую на вид, - милая баба, и его очень любит".

Я заволновался: как, сам Назым Хикмет, великий поэт, друг Арагона, Пабло Неруды!.. В свое время Лиля Яхонтова, его поклонница, подарила мне книгу стихов Хикмета, сказав, что это сложный и глубокий современный поэт. "Тебе будет особенно интересно, Ильюша, прочесть его поэму о Джоконде". Уже тогда я прослышал о его шибко коммунистических взглядах и даже о том, что в 20-е годы он рекомендовал занавеси Большого театра порезать на куски и раздать комсомолкам на юбки. Стихи Хикмета, не скрою, не произвели на меня никакого впечатления - они мне показались надуманными и непонятными, но я об этом постеснялся сказать Лиле, подарившей мне книгу его стихов. Лиля поняла это и, улыбнувшись сказала: "Блок тоже для многих непонятен, однако ты его любишь. Кстати, я бы тебе посоветовала - сделай рисунок, на котором бы предмет был нарисован с трех сторон - это было бы многоплановое познание мира. Не упирайся в академизм. Стремись выразить новое видение мира".

И вот передо мной сидит яркая блондинка, действительно с красивым простонародным миловидным лицом - жена Назыма Хикмета. Во время чая поэт рассказывал мне о своих встречах с Пикассо и передал, что слышал от посетившего его недавно друга, будто Пикассо отозвался весьма одобрительно о моей работе "Сумерки". Я с удивлением спросил: "А как же он мог о ней отозваться положительно, если он ее не видел?" "Ваша работа, - ответил Назым, - была напечатана в журнале "Иль Контемпоранео", в статье Паоло Риччи "Свобода реализма". Это известный орган прогрессивной интеллигенции Италии, и даже я ее прочел", - пояснил турецкий поэт. Боясь, что Хикмет ждет от меня портрет жены в духе последних работ Пикассо, я тем не менее старался передать абсолютное сходство, а главное - ту особую задумчивость, которая, с моей точки зрения, была свойственна этой женщине. Легкими прикосновениями пастели я хотел дополнить ее "фарфоровость" и нежность голубых глаз. "Действительно, кустодиевская купчиха", - думал я. Ей портрет понравился, а он был явно недоволен: "Вам будет странно, Илья, но я особенно люблю ее ржаные, светлые ресницы, а вы явно с этим не справились". Быстрым движением Хикмет открыл ящик письменного стола и вытащил круглую лупу. Наведя ее на глаз жены, а потом на глаз, нарисованный мною на портрете, сказал: "Сосчитайте, сколько ресниц у нее и сколько у вас на портрете". Поначалу я, как и Слуцкий, судя по выражению его лица, решил, что заказчик шутит. В голове пронеслось: "Наверное, он не приемлет мой реализм и хочет намекнуть, что я отстал от столь любимого им авангарда". Но Назым Хикмет отнюдь не шутил. Забыв "Даму С веером" и другие портреты Пикассо, он требовал от меня именно перечисления ресничек на веках столь любимой им супруги. Прикасаясь острием карандаша к верхним и нижним векам портрета, я, не нарушая цельность "пятна", старался сделать ресницы как можно конкретнее, разумеется, не в ущерб художественности...