Чтение онлайн

К моей радости, они остались очень довольны портретом. Спускаясь в лифте, Слуцкий задумчиво произнес: "Как странно, Назым яростно выступает за свободу художника, за его право видеть все по-своему, а тут пристал к вам с этими ресницами". Нахлобучивая свою шапку, заключил: "Но самое главное сделано портрет ей понравился, сто рублей получены". Ласково улыбнувшись, продолжил: "Теперь вы должны нарисовать жену самого богатого писателя Саши Галича. Учтите только, что он, впрочем, как и я, - улыбнулся Слуцкий, - большой коммунист, и у власти, в отличие от меня, в большом почете. Мастерит даже, как я слышал, какой-то фильм о чекистах. Денег, повторяю, прорва - человек в зените".

* * *

Жил Галич, как мне помнится, у метро "Аэропорт" в писательском доме. Чистая, но какая-то будто казенная квартира, на полках тьма книжек: Новиков-Прибой, Куприн, Лев Толстой, Шолохов, Мамин-Сибиряк. Прииял он нас равнодушно. Вальяжно развалясь в кресле, похлопывал домашними шлепанцами. Я вытащил доску, на которой был приколот кнопками лист ватмана. Вошла его жена с огромными светлыми глазами, коротко стриженная, худощавая и нежно-хрупкай, своим лицом чем-то напомнила мне Чаадаева. "Вам сколько нужно времени? " спросил Галич. Поскольку мне сразу стала ясна концепция портрета, то на его воплощение, учитывая бешеное напряжение во время работы, мне нужен был час, не больше.

"Пока вы работаете, мы с Борисом Абрамовичем чайку на кухне попьем", сказал Галич, улыбнувшись. Прошел час с небольшим, и мне показалось, что я выразил в портрете все, что хотел. У жены Галича, повторяю, было очень интеллигентное лицо, исполненное в то же время какой-то внутренней истерической отстраненности - она даже ни разу не улыбнулась, глядя на меня как в "глазок" телекамеры. Я позвал хозяииа, разрешил моей модели наконец посмотреть на законченный портрет (обычно до конца работы я никогда не показываю свои портреты). "Здорово", - вырвалось у Галича. "Всего за час с небольшим", - добавил Борис Абрамович. Собирая пастель и угольные карандаши, чувствуя усталость, как боксер после боя на ринге, я не вслушивался в тихий разговор Слуцкого с Галичем. Расслышал лишь громкий возглас моей модели: "Как, час поработал и сто рублей? Ничего себе!" Борис Абрамович, покраснев и чувствуя неловкость ситуации, сказал, ооращаясь к Галичу: .Но портрет-то хороший. Вам нравится. Он закончен". Чтобы прекратить начавшуюся перепалку, я сказал: "Раз вы считаете, что ста рублей мой портрет не стоит (тогда 100 рублей равнялись почти двум стипендиям студента), я его забираю! " Большие глаза супруги Галича налились яростью: "Ну уж нет, этот портрет из моего дома не выпущу - он мне очень нравится, а вот цена его не нравится. За час - 100 рублей! " - повторила она с возмущеннем. "Знаете, - обратился я к Галичу, как рассказывает Джорджо Вазари, одна флорентийская синьора выразила возмущение Рафаэлю, что он работал над ее портретом всего лишь час и потребовал, в отличие от меня, солидную сумму денег". "Ну и что было дальше? невозмутимо перебил меня Галич, похлопывая своими удобными домашними туфлями. "А дальше Рафаэль ответил, товарищ Галич, что прежде чем сделать так быстро и хорошо свой портрет, он работал долгие годы". "Но вы же, все простите, не Рафаэль", - взвизгнула жена Галича. "Зато вы флорентийская синьора, огрызнулся я.
– Ладно. Из уважения к Борису Абрамовичу оставляю вам этот портрет на память". Я с трудом сдерживал обиду и возмущение.

На улице меня догнал возбужденный Слуцкий. "Признаться, я этого не ожидал от Галича. Ничего себе советский миллионер! Да и она тоже хороша. Но Саша сказал, что отдаст вам ваш гонорар". "Пусть подавится, сволочь сытая, я ему эти 100 рублей в морду брошу", - подвел я итог нашей встрече. А через неделю в нашем длинном коммунальном коридоре вечером раздался звонок, и я услышал грустный голос Бориса Абрамовича: "Илья, вы получили от Галича 100 рублей? Я ему ваш почтовый адрес дал". "Нет, не получил", - так же грустно ответил я. Через неделю мне снова позвонил Слуцкий, без обиияков спросил: "Получили?" Я промолчал. "Тогда надо плюнуть и забыть, - посоветовал Борис Абрамович.
– это для меня, может, большее потрясение, чем для вас".

После этого нашего разговора мои отношения с Борисом Абрамовичем Слуцким постепенно угасли. Свой портрет, нарисованный мною в благодарность за его участие, Слуцкий не взял: "Без денег не могу принять вашу работу, а денег у меня, как и у вас, нету. Мне портрет нравится, но пусть он останется у вас на память о наших встречах". Портрет Б. А. Слуцкого по сей день находится у меня. Что же касается Галича, который превратился из советского писателя в диссидента, распевающего лагерные песни (хоть сам он, как известно, никогда не сидел), то я его никогда больше не видел. Эмигрировав и переменив вероисповедание и подданство, Галич вместе с другими лидерами так называемой "третьей волны" принял участие в моей бешеной травле, стараясь помешать моему растущему авторитету за границей. (Дома его и так добьют как антисоветчика!) В групповом клеветническом письме, состряпанном в Германии, утверждалось, что я бездарь, "рука Москвы" и агент КГБ. Галич подписал эту пакость. Вряд ли они ожидали, что я подам на них в суд и, более того, выиграю процесс, названный немецким журналом "Шпигель" феноменальным и беспрецедентным. Об этом процессе я расскажу позже. За границей, если не ошибаюсь, Галич "вступил" сначала в католичество; а потом уже и в православие. А. может быть, наоборот...

* * *

Итак, шли долгие месяцы безнадежного ожидания перемен, и мы с моим ангелом-храиителем Ниной пребывали в безысходном отчаянии: все, от кого зависела моя жизнь, были против меня, а те, кто интересовались моей личностью и кому нравились мои работы, ничем не могли помочь. Многие посещали "запрещенного" художника, хотели меня ободрить - спасибо им! Повторяю. если бы не случайные заказы на портреты, я умер бы с голода или, на радость моих врагов, должен был перестать быть художником - изменить профессию. Но вместе с тем один из тяжелейших периодов моей жизни был для меня, временем более глубокого познання России.

Особенно остались в памяти поездки в Боровск - ни с чем не сравнимую по своей красоте и поэзии жемчужину православного русского пространства. Там я задумал свои картины "Русская песня", "Русь", "Боровск зимой" и многие другие работы. Еще будучи в Ленинграде, я в монографии Нестерова любовался работой великого русского художника "Пафнутий Боровский". Во время наших поездок в Пафнутьево-Боровском монастыре располагались ремесленное училище и машинно тракторная станция. Местные жители пояснили, что купол у храма рухнул в результате работы МТС. Показывали деревянную церковь на холме, где, по преданию, какое-то время размещались кавалеристы наполеоновской армии.

Боровск... Кругом шумят поля, на горизонте синеет бескрайний лес, а зимой все утопает в искрящемся на солнце снегу, когда по дороге, которой, кажется, нет конца, деревенские лошади с добрыми мохнатыми глазами везут одинокие сани.

* * *

Я приходил иногда к Павлу Петровичу Соколову-Скале в его мастерскую, находившуюся в элитарном доме на улице Горького, где также располагалась мастерская Налбандяна, а также певца Ленина и советских детишек Н. Жукова, Кукрыниксов, с таким пафосом изображенных Кориным. Соколов-Скаля открывал дверь, поражая своим ростом и умным лицом. Я уже говорил, что в нем было нечто от коршуна.

"Мы с тобой такие разные, - говорил он.
– Но Борька (так называл он Иогансона.
– И. Г.) - большая сволочь, что предал тебя. Ему все стали тыкать пальцем: вот кого ты воспитал! Вот какого воспитал ниспровергателя основ - а ты просто честный русский парень". Я помнил, как Соколов-Скаля в составе синклита Академии художеств приезжал в Ленинград для просмотра наших ученических и студенческих работ и на защиту дипломов. И помнил, как, встретившись во время международного фестиваля в Центральном парке культуры и отдыха, он долго меня разглядывал и потом сказал: "Это благодаря мне выставили твои работы". Правда, прихрамывающий, маленького роста с водянистыми глазами искусствовед, фамилия которого была почему-то Толстой, написал в каталоге выставки, что мои работы среди работ художников стран социалистического лагеря резко выделяются своим пессимизмом и упадничеством.

Мне импонировало, что в мастерской Соколова-Скаля гремела классическая музыка, по-моему, Вагнер - "Гибель богов". Работал он, если не ошибаюсь, над большим холстом "Таманский поход". Он мне рассказал, что во время войны в дымящихся руинах Берлина, войдя в числе первых в рейхстаг, был поражен картиной, открывшейся его глазам в одном из подвалов. Огонь, полыхавший там, был таким страшно-всепоглощающим, что бронзовая фигура Донателло, находящаяся в подвале, расплавилась. И из окаменевших металлических волн торчала чудом не расплавившаяся рука Иоанна Крестителя. Павел Петрович принимал большое участие в спасении сокровищ Дрезденской галереи, ругал "проклятых американцев", которые разбомбили прекрасный Дрезден, считая это варварским актом по отношению к великой Европе.

"Раз ты не пьешь - мне двойную порцию, - говорил он, разрезая на газете "Правда" кусочки сыра.
– Я рад, что ты ко мне приходишь. Ты так не похож на них - наших собратьев по кисти. Не можешь себе представить, как я одинок, и все, что у меня есть - это мои работы, а домой я даже не хочу идти. Приду, а она (он имел в виду свою жену, художницу Мясникову) натюрморты пишет. Кругом грязь, жрать нечего... Моя первая жена еврейкой была - хорошая баба..."

Жил он в высотном здании на площади Восстания. "Мы во многом и многими запутаны, Ильюша, - грустно размышлял он, со стуком ставя стакан на стол. Хочешь - верь, хочешь - нет, а денег нет ни хрена. У меня ведь две семьи. Ну, а что такое Академия художеств СССР, ты и сам знаешь по своему учителю и моему корешу Борьке. А ведь до того, как стать шкурой, был хорошим художником. Он и теперь, когда выпьет, все про Костю Коровина вспоминает. Я никогда никого не давил, ты это, наверное, в парке культуры на