Чтение онлайн

Как видно из вышесказанного, человек, «внесший неоценимый вклад в развитие марксистско-ленинской философии», был фальшивым марксистом, как и те лица, которые двигали его по служебной лестнице. Он был таким же фальшивым, как и его фамилия, переиначенная для карьерных целей. Один из работников отдела кадров редакции «Правды» как-то, к слову, сказал мне, что, согласно анкете, он был вовсе не Бурлацким и даже не Федором.

Студенты философского факультета читали труды М. Бакунина, Н. Чернышевского, П. Кропоткина. Мы видели, насколько глубоко коренятся в народном сознании идеи самоуправления, развитые В.И. Лениным и воплощенные в форме Советов. Конечно, замечали, что жизнь зачастую идет не так, как надо, и куда-то не туда. Но при этом были абсолютно уверены, что советскую демократию вырвать с корнем никому не удастся и рано или поздно наверху разберутся, что к чему. Насколько помню, никакой тревоги по этому поводу не выказывали и наши преподаватели. Никто из них даже намеком не давал понять, что там, в верхах, не все ладно, что надо внимательнее вчитываться в труды «марксистов», подобных Бурлацкому. И самое главное – готовиться к будущим сражениям, а не искать спокойной жизни, замкнувшись, подобно Диогену, в узких стенах некой бочки, вроде студенческой аудитории или научного кабинета.

Вообще-то преподаватели в своем большинстве, как мне казалось, проповедовали культ отрешенности от мира сего. Витание мыслей в философских абстракциях, затуманенный раздумьями о тайнах мироздания взор, демонстративная отчужденность от преходящих мелочей окружающей действительности – таким, глядя на них, представлялся облик настоящего мудреца, поклоняющегося царице наук. Все годы учебы ждал, когда с нами начнут разговаривать по-взрослому, когда заведут разговор о проблемах государственной важности, когда станут готовить из нас идеологических бойцов за власть Советов – так и не дождался.

Не могу утверждать, много ли, мало ли наших преподавателей остались верны марксизму. Точно знаю, что ни на йоту ему не изменил покойный профессор В.А. Вазюлин. Он читал спецкурс по «Капиталу» Маркса, мы слушали его, раскрыв рты и растопырив уши. Он настолько в совершенстве владел материалом, что, когда говорил о сложнейших вещах, создавалось впечатление, будто преподаватель читает увлекательную остросюжетную поэму. Ученый-«капиталист» вложил в наши головы понимание красоты архитектуры, безупречности внутренней логики и интеллектуальной мощи творения Маркса. Не единожды видел Виктора Алексеевича на демонстрациях под красными знаменами: среднего роста, худощавый, в темно-синем плаще, шляпе-котелке на гордо посаженной голове – таким он запомнился мне. Бросалось в глаза совершенно невозмутимое выражение его бледного лица, как бы говорившее: «Спокойно, товарищи, еще не вечер! Наша правда рано или поздно возьмет верх». Надеюсь, что ему не пришлось расплачиваться за свои убеждения знакомством с «лужковскими» дубинками, прозванными в народе демократизаторами. Так, как это случилось однажды с моим тестем, вернувшимся домой после очередной демонстрации с кровоточащими ссадинами.

Итак, из «энциклопедической» статьи Бурлацкого видно, что, по существу, ничем не обоснованный вывод о полной и окончательной победе социализма нужен был теоретикам «либерально-демократического» уклона лишь для того, чтобы отбросить ленинскую теорию о диктатуре пролетариата. Вместе с этим – сделать ручкой идее о руководящей роли рабочего класса в деле постепенной, всесторонней советизации трудовой и общественной деятельности и, что особенно важно, покончить с классовым подходом к анализу общественных явлений, чем сегодня смертельно заражена нынешняя верхушка КПРФ, превратившаяся в системного соглашателя и закоренелого прихвостня властей.

Куусиненцы пересмотрели и отношение к рабочему классу как авангарду строителей коммунизма. Рабочий класс практически подменялся аморфной, рыхлой, легко внушаемой и управляемой, мелкобуржуазной по своему характеру «прослойкой». Интеллигенция, а фактически немногочисленная группировка ее духовных вождей, приобретала роль проводников коммунизма. Чему и как учили вожди – в этом сознался ни с того ни с сего ударившийся в откровенность Бурлацкий. В своей книге «Вожди и советники» (М., 1990 г.) он замечает, что речи генсека Брежнева готовил будущий посол РФ в Израиле А. Бовин. На следующей странице делает признание, от которого хоть стой, хоть падай: «Как раз при Брежневе сложилась традиция ужасающего словоблудия, которое с трудом разместилось в девяти томах" его"(кавычки Бурлацкого. – И.Б.) собрания сочинений… Авторы его речей обладали исключительной способностью с помощью малозаметного поворота исказить любую плодотворную идею… Что же сделали люди из "идеологической парикмахерской"? Они вложили в уста Брежнева указание на то, что у нас уже построено развитое социалистическое общество. То же самое было заявлено в преамбуле к Конституции СССР. Все, таким образом, было превращено в пустую пропаганду» (стр. 297).

Нет, это была не пустая болтовня! Речь идет об идеологическом разоружении социалистического государства. Сначала его избавили от принципа диктатуры пролетариата, затем под видом борьбы с классовым насилием как таковым лишили социальной опоры в виде рабочего класса, хотя насилие и диктатура пролетариата – понятия далеко не тождественные. Общество было погружено в идейную расслабуху, классовая борьба ушла в кошмарное сталинское прошлое, мир отныне и вовеки веков, говорили новомышленцы, будет руководствоваться общечеловеческими ценностями. Посему, дорогие товарищи, братайтесь с господами капиталистами, спите спокойно – и будет вам счастье! Подобного рода призывов, звучавших при Горбачеве с высоких трибун якобы ради искоренения родимых пятен «кровавого сталинизма», оказалось достаточно, чтобы вооруженный до зубов Советский Союз развалился, будто карточный домик. Вслед за Союзом рухнул и Советский строй, придавив под своими глыбами основную массу его населения, брызгами разлетевшегося по свету.

В 80-е годы, начавшиеся чередой смертей партийных лидеров, предчувствие грозящей катастрофы витало в воздухе, и чем дальше, тем острее оно становилось. Неуверенность политики руководства страны, шараханье из стороны в сторону, попытки методом проб и ошибок нащупать почву под ногами – весь этот шалтай-болтай не мог не отражаться на настроениях в обществе. Каждый в меру своих возможностей и способностей понимал происходящее, что не прибавляло единства и сплоченности. Десятилетие восьмидесятых— это период нараставшего социального раздрая. Тиканье часового механизма в бомбе, заложенной в хрущевскую «оттепель», становилось все более отчетливым.

С приходом к власти Ю.В. Андропова настроения у честного люда несколько изменились, появилась надежда увидеть свет в конце тоннеля. В 1983 г. вышел Закон о трудовых коллективах, смысл которого заключался в демократизации власти, передаче ее от номенклатуры в рабочие низы. Меня это обрадовало и взбодрило – именно тогда, а не при Горбачеве действительно повеяло свежим ветром перемен.

Объясняя студентам причину деформаций социализма, я говорил, что у нас, в силу объективных причин, не произошло реального обобществления средств производства, в результате чего общественный строй носил черты государственного капитализма. Причем теоретически они могли усиливаться, о чем предупреждал В.И. Ленин. К сожалению, на практике это и происходило. Вот почему И.В. Сталин призывал коммунистов последовательно отстаивать соблюдение принципа диктатуры пролетариата в деятельности советской власти.

Формально, юридически Конституция закрепила обобществление средств производства, однако на деле этого не было и не могло быть, потому что отсутствовали необходимые условия. В предвоенное время, когда требовались мобилизация и централизация всего и вся, даже думать о демократизации власти было невозможно. В послевоенное – первоочередной была задача сосредоточиться в кулак и мобилизоваться, чтобы в кратчайшие сроки восстановить народное хозяйство. Вдобавок к этому во второй половине 1940-х началась холодная война, которая усугубила внутренние проблемы, потребовав еще большей концентрации сил в одних руках.

В 70-80-е годы, в период разрядки международной напряженности, внутренние условия созрели, где-то даже перезрели, сложились трудовые коллективы, способные, говоря по-простому, постепенно взять власть в свои руки. В полном соответствии с марксистской наукой производительные силы начали конфликтовать с командными, считай армейскими, производственными отношениями. Обострение противоречий между ними проявлялось не только в экономике. В политической и духовной сферах оно выражалось в расхождении между словом и делом, когда партия говорила одно, а делалось другое. В результате ширилось и углублялось недовольство масс.

Можно сказать, что в 1970-е сложились объективные предпосылки для настоящей социалистической революции. Но для ее осуществления требовалась руководящая и направляющая сила, которой не было. Партократия – одни сознательно, другие по недоразумению— вела общество в обратную сторону, к капитализму. Нетрудно представить, каково было преподавать научный коммунизм в этих условиях.

Когда завкафедрой Д.А. Коваленко умер, на его место пришел «бумажный» человек с требованием каких-то канцелярских отчетов, никому не нужных методичек. Запахло бухгалтерскими нарукавниками и старческим нафталином, я загрустил и остыл к любимой прежде работе окончательно. Это было время перестройки, время вспыхнувших надежд середины 80-х. Нет ничего удивительного, что я оказался в парткоме на правах райкома в одном из крупнейших предприятий страны. Это был Машиностроительный завод им. М.В. Хруничева. Я видел свою задачу в том, чтобы возвысить роль трудового коллектива в управлении производством, способствовать советизации власти на деле. Заданное Андроповым движение трудовых коллективов внушало оптимизм. Хотя кончина Юрия Владимировича повлияла на это новое веяние не в лучшую сторону.