Чтение онлайн

У итальянцев было по соседству национальное государство, присоединиться к которому хотело бы большинство из них, если бы их мнение кто-то спрашивал. И поскольку такой возможности в обозримом будущем не представлялось (разве что в результате европейской войны), чаяния большинства итальянцев были устремлены на более насущные задачи, которые на Адриатике сводились к защите своего превосходства над словенцами и хорватами в экономике, культуре и местной политике. По мере того как хорваты становились все более образованными, переселялись в города и начинали развивать свою промышленность, положению итальянцев стало грозить то же самое, что грозило немецкому городскому и элитному меньшинству в коронных землях на востоке, где преобладали славяне. Между тем в Альпийском регионе, и прежде всего в Тироле, немцы и итальянцы не слишком ладили друг с другом из-за конфликтов по вопросам языка, работы, образования и власти - другими словами, обычных источников межнациональных разногласий, существовавших в то время в Австрийской империи. Поскольку итальянские районы монархии были очевидными целями будущих экспансионистских амбиций итальянского национального государства, эти районы представляли собой определенную сложность для австрийской внешней политики. Несмотря на Тройственный союз (Германия -Австрия -Италия), Вена не слишком доверяла Риму (вполне обоснованно) и, как выяснилось впоследствии, строила планы обороны от возможной итальянской агрессии. И когда в 1915 году это нападение произошло, для Вены оно не оказалось явной катастрофой, хотя и потребовало от Австрии нового напряжения ее и без того истощенных ресурсов. Зато оно обеспечило империю врагом, которого ее народы могли бы ненавидеть за предательство и измену и которого австрийская армия могла победить так же уверенно, как она делала это в 1866 и 1848 годах, - подняв таким образом свой воинский дух. К тому же широко разрекламированные аннексионистские замыслы Италии служили напоминанием словенцам и даже хорватам, что есть кое-что похуже, чем быть подданными империи Габсбургов.

Сербская и румынская проблемы были в чем-то похожи. В последние десятилетия девятнадцатого века Сербия и Румыния были союзницами, а сербы, кроме того? были еще сателлитом Вены. Но в двадцатом веке из-за крепнущего национализма в обеих странах такое положение вещей становилось все труднее сохранять. Победы сербов и румын в балканских войнах 1912-1913 годов увеличили территории, ресурсы, самоуверенность и амбиции двух королевств. Румынские и сербские земли внутри австрийской монархии были очевидными целями для последующей экспансии. В 1914 году румынское государство было, несомненно, менее враждебно по отношению к Вене, чем сербское, поскольку Румыния возмущалась русским правлением в румынской Бессарабии так же сильно, как венгерским правлением в румынской Трансильвании. К тому же большинство румынского населения Трансильвании были униатами с сильным чувством собственной идентичности, которое дистанцировало их от Румынского королевства.

Отношение сербов было гораздо менее двусмысленным. Режим Карагеоргиевича, правивший с 1903 года, был максимально ориентирован на Россию, Сербия, или по крайней мере некоторые ее высшие чиновники, поддерживали террористическое движение в (австрийской) Боснии-Герцеговине, самой знаменитой жертвой которого оказался эрцгерцог Франц Фердинанд. Продолжающаяся дискриминация славян и румын в вопросах работы, языка и образования межнациональных отношений тоже не улучшала. При таком размахе националистических движений никакая политика не помогла бы монархии остановить сербов или румын, которые жаждали объединения со своими национальными государствами по ту сторону границы. Но можно предположить, что если бы венгерская дискриминация была не такой суровой, националистические настроения славян и румын были бы не такими сильными. И уж, конечно, только неразумная политика Будапешта и Вены могла толкнуть традиционно лояльных католиков хорватов искать счастья в возможности южнославянской федерации с православными сербами. Тогда как само существование независимых Румынского и Сербского королевств гарантировало выживание высокой культуры двух народов и делало мадьяризацию румынских и сербских подданных монархии еще более трудной задачей, чем она была бы без этих государств. Не говоря уже о том, что возросшая мощь и самоуверенность этих двух королевств не могли не иметь воздействия на их одноплеменников в Венгрии.

Карагеоргиевичи - в XIX веке княжеская, а в 1903-1918 годах королевская династия в Сербии, затем династия в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (1918-1929) и Югославии (1929-1945; фактически до 1941 года). Петр II (король с 1934) в апреле 1941 года после оккупации Югославии фашистскими войсками бежал за границу. На Учредительном собрании 29 ноября 1945 была провозглашена ликвидация монархии.

Но наиболее интересным и потенциально самым важным ирредентистским районом представлялась Германия. Немцы были самым многочисленным и в большинстве своем самым богатым и традиционно лидирующим народом монархии. Свое экономическое и культурное преобладание внутри монархии они рассматривали как нечто само собой разумевшееся. Они воспринимали габсбургское государство как дело своих рук, и основную его задачу видели в том, чтобы нести немецкую культуру и современный немецкий образ жизни отсталым народам региона. До 1866 года австрийские немцы не сомневались, что принадлежат германской нации. За исключением относительно небольшого немецкого меньшинства, проживавшего в Венгерском королевстве (1,95 миллиона в 1880 году) [20] у они были гражданами германской конфедерации, созданной в 1815 году в качестве преемника старой Священной Римской империи германской нации. Надо сказать, что такал конфедерация на месте бывшей империи выглядела довольно иллюзорным образованием, но это был единственный существовавший общенемецкий организм, и австрийские немцы являлись такими же его полноправными членами, как саксонцы или пруссаки. Если еще принять во внимание, что президентом этой конфедерации считался австрийский монарх, то можно сказать, что австрийские немцы были даже ее старшими членами.

В 1866-1871 годах все изменилось. Бисмарк создал новый германский рейх, из которого были исключены австрийские немцы. После побед 1866-1871 годов этот рейх купался в военной славе. Между 1871 и 1914 годами он стал лидирующей экономической державой Европы. Естественно, новый рейх был доминирующим немецким сообществом Европы, и надежды на будущее немецкое влияние на мировую политику связывались именно с ним. Более того, после 1866 года традиционной идентичности и самолюбию австрийских немцев был нанесен еще целый ряд ударов. В 1867 году половина монархии попала под неконтролируемое господство мадьярской знати. Немецкое сообщество в Венгрии, брошенное имперским правительством на произвол судьбы, пало основной жертвой мадьяризации, даже если в некоторых случаях усвоение венгерского языка и культуры было добровольным. К 1900-1914 годам абсолютное большинство венгерских немцев переживали тяжелые времена благодаря ассимиляции и эмиграции. Между тем в невенгерской части монархии (обычно называемой Цислейтания) немцы также находились под давлением, хотя по-прежнему оставались богатейшей национальной группой региона. Накануне Первой мировой войны они составляли 35,8 процента населения Цислейтании и платили 63 процента прямых налогов. Но они продолжали терять или уже потеряли контроль над многими городами и даже целыми коронными землями, в которых раньше доминировали. Прага служит тому хорошим примером. Традиционно немецкая по языку, облику и культуре, она была наводнена чешскими иммигрантами во второй половине девятнадцатого века, К 1910 году в городском совете не оставалось ни одного немца, Не удивительно, что политика немецких сообществ, особенно в коронных землях со смешанными национальностями, под воздействием угрозы немецкой идентичности и статусу, проистекающей от славянского численного превосходства, миграции и растущих амбиций, часто представляла собой нелицеприятную смесь традиционного культурного высокомерия и истерии.

И вдвойне не удивительно, что многие австрийские немцы с энтузиазмом относились к новому германскому рейху. Учитывая этот факт, граф Андраши в 1871 году предупреждал Франца Иосифа, что внутренняя политика в Цислейтании, вызывающая антагонизм австрийских немцев, может оказаться фатальной. Если так будет продолжаться, «австрийские немцы переметнутся под крыло германских демократов, которые вырвут национальное знамя из рук князя Бисмарка и понесут его вперед, пока вся немецкая раса не будет объединена». Заявление Андраши нельзя считать словами постороннего наблюдателя. Мадьярская элита, ведущим представителем которой он являлся, считали немецкое преобладание в Цислейтании необходимым, для того чтобы славяне монархии знали свое место. В частности, планы «триединства», другими словами, предоставление короне святого Вацлава (то есть Богемии и Моравии) такой же автономии, как короне святого Штефана, были ненавистны венграм, поскольку в этом случае им пришлось бы делить свое влияние в Вене (одна из трех - это не то же, что одна из двух), а для славянского меньшинства Венгерского королевства возник бы очень опасный прецедент. Тем не менее в конце концов предсказание Андраши, не лишенное логики в эпоху национализма и растущей демократии, сбылось при Гитлере, и важно понять, почему это предсказание не сбылось до 1914 года.

Одной из главных причин, уже упоминавшейся ранее, было то, что для протестантской прусской и антидемократической элиты, доминировавшей во втором рейхе, сама идея присоединения австрийских немцев была ненавистна. Другая причина заключалась в том, что присоединение австрийских немцев к рейху, которое изменило бы весь европейский баланс сил, было невозможно в мирное время без поддержки одной из великих держав. Но третьей и по меньшей мере столь же важной причиной было то, что австрийские немцы представляли собой разделенное сообщество со многими конфликтующими лояльностями и идентичностями, причем многие из них ни в коем случае не хотели покинуть империю Габсбургов.

Для понимания идентичности и двусмысленного положения австрийских немцев достаточно вспомнить два важных фактора. Первое: накануне великой войны они составляли только 23,4 процента населения монархии. Второе: они не были нацией ни в каком смысле - тем более правящей нацией.

Значение демографических факторов в истории современной империи трудно переоценить. В 1900 году Германская империя была подавляюще немецкой по национальному составу. Фактически это было национальное государство. Вера англичан в то, что имперская федерация может превратить белую империю в великую британскую нацию, была не совсем утопической. То же самое можно сказать о надеждах русской элиты превратить центр империи в русское национальное государство. Однако никто не мог предполагать, что империя Габсбургов, где немцы составляли меньше одной четверти населения, может каким-то образом стать нацией. Точно так же нельзя было во второй половине девятнадцатого века управлять империей Габсбургов, опираясь на поддержку только 23 процентов немецкого населения, тем более на еще меньший процент, который составляла немецкая элита.

На первый взгляд, это утверждение может показаться странным, поскольку многие империи в истории, включая, например, британское правление в Индии, опирались на гораздо меньшую базу. Но все эти империи в подавляющем большинстве были заселены крестьянскими сообществами, из которых иноземные правители выколачивали доходы, применяя к местным элитам принцип «разделяй и властвуй». Габсбурги, несомненно, были знакомы с этим принципом, но к последней трети девятнадцатого века их империя становилась все более грамотной и урбанизированной: некоторые из ее народов уже стали на путь образования наций в полном смысле этого слова, В частности, трудно было противоречить мадьярской элите - объединенной, многочисленной, политически грамотной и уверенной в своих силах. Потребность сотрудничества с этой элитой стояла за компромиссом 1867 года. Добавив 10 миллионов (в 1910 году) мадьяр к 12 миллионам немцев в качестве «довольного» «правящего» народа, империя Габсбургов в принципе смогла опереться на поддержку 44 процентов населения, что почти равнялось проценту великороссов в царской империи.

Однако, собираясь строить империю даже на базе 44 процентов населения и обрекая таким образом 56 процентов ее населения на положение людей второго сорта, Габсбурги не могли рассчитывать на политическую стабильность. В любом случае управлять двумя главными народами было сложнее, чем одним, особенно принимая во внимание мадьярскую непримиримость, подозрительность и шовинизм. Отношения Будапешта и Вены оставались очень сложными и после 1867 года, что сильно ослабляло империю. Более того, после 1867 года даже в Цислейтании, где немцы составляли 35 процентов населения, им было тяжело поддерживать свое традиционное господство. Основным препятствием были чехи, составлявшие 23 процента населения Цислейтании. Численное соотношение, однако, было только частью проблемы, К 1900 году чехи в действительности стали более грамотным народом, чем австрийские немцы, а занятость чехов в различных видах деятельности была только чуть более традиционной. Многочисленный чешский средний класс теснил немцев в экономике, культуре и на государственной службе, создавая при этом ряд конфликтов и трений.

Борьба чехов и немцев в коронных землях святого Вацлава, то есть в Богемии и Моравии, была самым важным национальным конфликтом в Цислейтании и, возможно, во всей монархии. Во многом это определялось тем, что чешские коронные земли составляли геополитическое и экономическое ядро империи, которая не могла бы пережить их отделения, Кроме того* конфликты в наиболее развитом регионе империи задавали тон и являлись образцом для повсеместных споров и столкновений. Богемия, в силу своих размеров, богатства и истории, скорее, чем Моравия, была местом наиболее яростной и непримиримой борьбы.