Чтение онлайн

Бурбоны - королевская династия, занимавшая престол во Фракции в 1589-1792 и 1814-1830 годах, в Испании в 1700-1808, 1814-1868, 1874-1931 годах, в Королевстве обеих Сицилии (или Неаполитанском) в 1735-1805, 1814—1860 годах, в герцогстве Парма и Пьяченца в 1748-1802, 1847-1859 годах и периодически в некоторых других итальянских государствах.

Эта эпоха началась в 1850-х годах и закончилась в 1970-х. Победа Сталина над Германией в 1945 году в такой же мере символизировала успех этого цикла, как и победа Александра I над Наполеоном - успех первого цикла. Консервативный и все более геронтократический режим Брежнева имел много общего с режимом Николая I, в основе чего лежало сходное ощущение своего могущества и безопасности своего международного статуса. Полки шли парадным строем, ордена и медали сыпались на грудь правителей, а воспоминания о военных триумфах звучали в устах стареющего руководства, как заклинания,- все это очень похоже на то, как обстояло дело при Николае I. В последние два десятилетия некоторые западные историки пытались частично реабилитировать режим Николая I, особо подчеркивая те трудные условия, в которых ему приходилось править, и те часто разумные меры, которые он принимал, чтобы заложить основы для будущей российской модернизации. Было бы интересно посмотреть, смогут ли будущие историки хотя бы частично реабилитировать руководителей брежневской эпохи, показав, к примеру, что хотя бы кто-то из них представлял себе реальные опасности для существования советского режима лучше, чем их последователи. Так же как и при Николае I, молодое поколение правящей бюрократии при Брежневе с разочарованием следило за своими боссами-геронтократами, поскольку лучше понимало, что перемены в международной экономике необратимо сдвигают баланс сил не в пользу России, Время этих деятелей пришло при Горбачеве, когда был начат третий цикл модернизации, призванный доказать, что Советский Союз по-прежнему остается великой державой даже в эпоху микрочипов и компьютеров.

Многие параллели между проблемами царской и советской империй сразу бросаются в глаза. Чаще прочих упоминается сходство деспотических методов правления Сталина и Петра I, которые они использовали для мобилизации людей и ресурсов ради экономической модернизации и усиления военной мощи. Верное в некоторых отношениях, это сравнение, однако, игнорирует тот факт, что правление Петра способствовало открытости России для западных идей и иммигрантов, в то время как логика сталинской политики требовала создания автократического, монолитного общества, пронизанного ксенофобией и максимально закрытого для любого внешнего влияния. Ни в коем случае не было случайностью, что главными жертвами сталинского послевоенного террора стали старая интеллигенция с ее досоветской культурой и ассоциациями, предположительно космополитствующие евреи, элиты вновь аннексированных районов Прибалтики и Галиции и даже несчастные бывшие советские военнопленные, которым удалось хоть одним глазком посмотреть на «гитлеровский рай».

Более естественной выглядит параллель между эпохами Александра II и Михаила Горбачева - инициаторов соответственно второго и третьего циклов российской модернизации. Сходство этих эпох до известных пределов определяется похожей международной идеологической и экономической обстановкой, в которой приходилось действовать этим лидерам. В 1850-х и 1860-х годах основным европейским мировоззрением как в политике, так и в экономике был либерализм. В 1980-х годах неолиберализм Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер снова задавал тон, В обеих эпохах либеральные принципы ассоциировались с благосостоянием, прогрессом и силой.

Не случайно Александр II и Горбачев считались - по русским стандартам - либеральными модернизаторами. Главными элементами их реформ было стремление уважать правовые нормы, несравненно большая свобода слова и освобождение народного экономического потенциала от оков крепостничества и командной экономики. И Александр II, и Горбачев вскоре столкнулись с некоторыми проблемами, характерными для либеральных модернизаторов в условиях Российской и советской империй. Было гораздо проще разрешить критическим голосам подрывать законные интеллектуальные основы консервативного общества, чем заставить эти голоса замолчать, когда они, по мнению режима, заходили слишком далеко. Не прошло и десяти лет после смерти Николая 1, а немногочисленные, но влиятельные группы российской интеллигенции уже открыто призывали не только к свержению монархии, но и к отказу от частной собственности и отмене института брака. В свою очередь, вскоре после начала реформ Горбачев столкнулся с требованиями покончить с коммунизмом и уничтожить Советский Союз, И Александр II, и Горбачев испытывали потребность частичной интродукции капиталистических принципов, но ни один из них не чувствовал большого интереса или симпатии к либеральным экономическим ценностям, и оба опасались их отрицательного влияния на политическую стабильность: в результате оба лидера наложили суровые ограничения на развитие свободного рынка земли и труда. Политическая стабильность и до 1860-х, и в 1980-х годах частично зависела от способности авторитарного режима создать атмосферу страха, инерционности и общественного равнодушия к политике. Реформы сверху подрывали это положение и угрожали самому режиму прежде всего в нерусских западных пограничных землях, где правление государства было менее легитимным, чем в московском центре. Так, реформы Александра II сейчас же привели к восстанию в Польше. Неформальная советская империя в Восточной и Центральной Европе была гораздо больше, чем во времена царизма. Кроме того, к 1980-м годам нерусские народы Советского Союза были более грамотными и урбанизированными, чем в 1860-х годах, и, следовательно, более расположенными к национализму. Восстания, произошедшие в Восточной и Центральной Европе и в нерусских республиках Советского Союза после начала реформ Горбачева, сыграли критическую роль в распаде советской империи.

Если не зацикливаться на деталях и резких поворотах в русской и советской истории, можно проследить определенную последовательность в отношении государства к социальным элитам. Американский историк Эдвард Кинан, например, совершенно прав, когда проводит параллели между Московским государством шестнадцатого века и сталинским СССР. Оба режима пытались создать пронизанное ксенофобией, закрытое и монолитное общество, основанное на идеологической устойчивости, и беззастенчиво практиковали деспотические методы правления и жестокий террор в отношении своих социальных элит. Медленно при царизме и гораздо быстрее в советскую эпоху элитам удалось взять реванш, Царское дворянство к концу девятнадцатого века уже могло совершенно не беспокоиться о сохранности своей собственности и обладало практически полной личной безопасностью. Советская элита после смерти Сталина быстро забыла об ужасах террора и при Брежневе спокойно пользовалась всеми благами и преимуществами пребывания у власти. Модернизация и конкуренция с Западом в различной степени требовали открытости России для западных идей. Российская и советская элиты, таким образом, усваивали некоторые западные ценности и образ мыслей, Они также получали возможность для сравнений с Западом и из этих сравнений делали естественный вывод, что западные элиты были гораздо богаче и имели значительно больше возможностей, прав и свобод. Неудивительно, что обе российские элиты начинали испытывать законное чувство зависти. Большая часть политической истории России вертится вокруг усилий совместить западные либеральные принципы с самодержавными традициями управления. Возникшие при этом существенные затруднения сыграли важнейшую роль в крахе царской России. Каждому, кто знаком с проблемами поздней предреволюционной русской истории, становится ясно, что попытки Горбачева в короткий срок привить советской политике полностью чуждые ей западные принципы законности и демократии привели к краху советской системы управления и распаду Советского Союза. Горбачев и советская элита в каком-то смысле пали жертвой собственного высокомерного отношения к русской истории. Советский режим провозгласил себя провозвестником новой эпохи и всячески отрицал свою преемственность царскому прошлому, в описаниях которого при советской власти допускались чудовищные искажения. Если бы советское руководство лучше понимало наследственный характер проблем имперского правления в России, элита 1980-х годов могла бы предугадать многие из тех опасностей, с которыми ей пришлось столкнуться в годы перестройки,

Кинан Эдвард Л.
– современный американский историк, профессор Гарвардского университета.

Тем не менее ни в коем случае нельзя отрицать, что существовала огромная разница между царским и советским режимами, а также империями, которыми они управляли. Краткий обзор институтов советского режима делает это очевидным. Ядром Советского государства была Коммунистическая партия. Бессменные чиновники в различных партийных отделах и секретариатах составляли правящую элиту государства и определяли его политику. Они также пытались отслеживать реализацию своих постановлений на нижних уровнях власти и в теории должны были координировать работу всех прочих бюрократических организаций, посредством которых управлялось Советское государство. Царское правительство и близко не имело столь мощной бюрократической машины. Еще в меньшей степени оно было причастно к таким функциям, как осуществление руководства многомиллионной партийной организацией, предназначенной распространять коммунистическую идеологию в беспартийных массах и поставлять материал для новых руководящих кадров. По коммунистическим стандартам царская бюрократия и ее проникновение в общество были незначительными.

Частично это зависело от того, что царская экономика преимущественно находилась в руках частных собственников, В 1914 году государство владело 8,3 процента имперского капитала и 10 процентами индустриальных предприятий. И здесь контраст между экономическими методами правления царского правительства, особенно в последние десятилетия, и экономической политикой Советского государства, владевшего всеми фабриками, фермами и торговыми предприятиями своей страны, был огромным. При этом существовала традиция государственного поощрения модернизации экономики, наиболее широко развернувшаяся в последние предреволюционные десятилетия при Сергее Витте. Но царский режим мог поощрять экономическое развитие России только в условиях частной собственности на большую часть достояния России и внутри мировой капиталистической экономики, от которой зависело финансовое и коммерческое благополучие страны. Разумеется, в такой ситуации не могло быть ничего общего с плановой государственной советской экономикой.

Не существовало в царской России аналогов и третьему институту советского режима, а именно федеративной системе. Советский режим, как практически все традиционные империи, во многом опирался на местную аристократию, и в некоторых нерусских регионах он на какое-то время допускал даже существование местных институтов управления. Но со временем на местах были сформированы новые элиты и властные институты и создана единообразная федеративная система управления, в теории даже гарантировавшая республикам право на отделение. На протяжении большей части советской эпохи федерализм был чистой воды фикцией, но иногда (особенно в 1920-х годах и при Горбачеве) федеративная система становилась очень важной политической реальностью. Советские федеральные институты и принципы не только ничего не заимствовали из царского прошлого, но и вообще были созданы исключительно с целью доказать, что советский режим отвергает националистическую идеологию и централизующие тенденции своих царских предшественников.

Не следует забывать и о том, какие огромные усилия советский режим приложил для того, чтобы зачеркнуть российское прошлое и уничтожить традиционные основы русской идентичности. Первым массово депортированным народом при советском режиме стали донские и кубанские казаки - другими словами, этнические русские, которые в большинстве своем во время Гражданской войны поддерживали Белое движение. В последующие десятилетия режим с такой же или даже большей жестокостью депортировал ряд других народов, на этот раз уже нерусских. В некоторых случаях ужасы депортации только укрепляли чувство национальной идентичности и национального единства, как это видно на примере чеченцев и крымских татар. По контрасту самостоятельная идентичность казаков была эффективно уничтожена, поскольку русскоговорящие казаки, депортированные из своих станиц и смешавшиеся с другими славянскими элементами в сталинских лагерях или городах, были гораздо слабее, чем мусульмане - чеченцы и крымские татары, - защищены от советизации. Во время Второй мировой войны советский режим в патриотических целях пытался создать декоративное казачество - были созданы ансамбли песни и пляски и даже казацкие воинские подразделения. Но все это имело примерно такое же отношение к аутентичному казачеству, какое германский супруг королевы Виктории, одетый в традиционную шотландскую одежду, имел к кланам, сражавшимся при Куллодене, Ни одно подлинное казацкое формирование или традиция не смогли возобновиться после коллапса Советского Союза, и это лишний раз подчеркивает, до какой степени была подавлена аутентичная казацкая идентичность.

Куллоден - селение в Северной Шотландии, в окрестностях которого в 1746 году произошло сражение между шотландским ополчением под предводительством Карла Эдуарда, претендента на английский престол, и английскими войсками под начальством герцога Кумберлендского; шотландцы были разбиты, и сам Карл едва успел спастись.

Еще более тщательному вычеркиванию со страниц истории подвергся основной элемент традиционной российской политической лояльности и идентичности - монархия и династия Романовых. В советское время ни в прессе, ни в кино не был изображен положительно или хотя бы с минимальным элементом сочувствия ни один монарх или член правящей династии начиная с середины восемнадцатого века. Все Романовы по мужской линии и некоторые по женской, до которых только дотянулись руки советского режима в 1917-1919 годах, были убиты. Что же касается самого Николая И, его жены и детей, то режим пошел на значительные затраты, чтобы уничтожить их останки и спрятать то, что не удалось уничтожить. В 1970-х годах был взорван даже тот дом, в котором произошло уничтожение царской семьи. К 1980-м годам Романовы были настолько же реальны для простых русских людей, насколько шериф ноттингемский, заклятый враг Робин Гуда, был реален для простого англичанина.

Православная церковь, в отличие от Романовых, не могла быть окончательно стерта с лица земли, хотя тысячи лиц духовного сословия были казнены еще в первые годы революции и еще большее количество - в 1930-х годах. Третий период гонений на духовенство и церкви начался при Хрущеве, с прежним коммунистическим рвением продолжавшем считать церковь идеологическим противником, которого следует уничтожить на корню. При Брежневе, придававшем идеологическим вопросам гораздо меньшее значение, церкви понемногу перестали закрывать, но каждый советский человек прекрасно понимал, что открытое исповедание религии неприемлемо для тех, кто хотел чего-то добиться в советской жизни, и что любая попытка религиозного воспитания детей была строго наказуема. Во время Второй мировой войны получили право на существование официальные церковные организации, но за это церкви пришлось платить громогласными провозглашениями своей лояльности советскому режиму и служить его политическим целям. Интересно (и здесь можно усмотреть некоторые параллели с царизмом), что православная церковь использовалась в качестве одного из элементов советизации в западных районах Украины, аннексированных в 1945 году.