Чтение онлайн

Российский и тюркский народы на протяжении большей части времени существования империи не имели возможности выбирать во власть своих представителей, а имперская правящая элита ни в каком смысле не была ответственна перед народом имперского центра. Вместо того элита преследовала свои собственные интересы, которые она выдавала за интересы империи. Члены имперской элиты могли происходить, а могли и не происходить из основного народа империи, могли проявлять заботу о его культурных и экономических нуждах, а могли и не проявлять. В разные времена это происходило по-разному. К примеру, в большевистской элите первого призыва преобладали евреи и поляки по происхождению и космополиты по культуре. В политике они были «марксистами-интернационалистами» и весьма враждебно относились к традиционным русским ценностям и традиционным элементам русской политической идентичности. К концу брежневского правления в элите стало гораздо больше русских по происхождению, что отчасти было результатом огромной социальной мобильности, характерной для сталинской эпохи. Но эти русские высшие партийные чиновники имели за своими плечами десятилетия работы в партийном и государственном аппарате и, отгороженные в буквальном смысле забором от остального русского общества, вели привилегированное существование. Они дальше отстояли от своего общества, чем представители политических элит на Западе, поскольку им не приходилось заботиться о своем переизбрании, а также отчасти потому, что их привилегированный образ жизни при социализме никогда не был полностью легитимным и, следовательно, лучше всего было прятать его подальше от глаз народа. В период своего расцвета османская элита, очень часто нетюркская по происхождению и объединяющая в себе элементы смешанной исламской, арабской и персидской культуры, была еще более далека от простых турок. Турецкий язык османского двора был малопонятен анатолийскому крестьянину, и имперская элита использовала термин «турок» в значении «мужик», «деревенщина».

В последние десятилетия советской и Османской империй многие русские и турки не видели в них «свою» страну. Руководящие кадры обеих империй все больше состояли из представителей основного народа, обе империи могли считаться защитницами русских и турецких интересов от внешних врагов, а имперская идеология утверждала, что русским и туркам уготованы главные места в мировой политике великих держав. Тем не менее отношения основных народов и империи всегда оставались двусмысленными. Простые русские люди имели все основания сомневаться в том, что их империя действительно служит народным интересам, поддерживая коммунистические режимы в Восточной и Центральной Европе при помощи российской нефти и газа или тратя огромные суммы на соперничество с Соединенными Штатами в области вооружений и освоения космического пространства, а также всеми способами поощряя международное коммунистическое движение. Кроме того, для многих русских мысль о том, что они живут в империи, была неприемлема как раз потому, что, будучи убежденными марксистами-ленинцами, они считали, что империя обогащает народы метрополии, в то время как советская империя требовала от России только все новых и новых жертв. Простые турки имели еще больше оснований полагать, что являются жертвами, а не бенефициантами империи. Налоги и рекрутские наборы лежали на обнищавших анатолийцах даже более тяжким бременем, чем на русских, и никак нельзя было понять, какую выгоду преследует турецкий крестьянин, защищая османское правление на христианских Балканах или в арабских провинциях.

В империи Габсбургов отношения между австрийскими немцами и габсбургским государством также были довольно неоднозначными, особенно в последние десятилетия империи. В большей степени, чем турки в 1914 году, и в гораздо большей степени, чем русские при советском режиме, австрийские немцы представляли собой довольно разношерстную группу, состоявшую из различных общин, а не единый народ, не говоря уже о политически сознательной нации. Разумеется, габсбургское государство ни в коей мере не чувствовало себя ответственным перед этим «недонародом». С другой стороны, немецкий был внутренним языком офицерского корпуса и центральной бюрократии, и обе эти группы, как правило, состояли из немцев по этническому происхождению и культуре. Немецкие элиты в целом легче отождествляли себя с этим государством, чем венгры, чехи или другие народы монархии. Многие австрийские немцы видели в государстве средство, которое выводит их на ведущие культурные и геополитические роли в мире. Как и в случае отношения русских к Советскому Союзу, взаимоотношения австрийских немцев с империей Габсбургов были весьма амбивалентными и менялись в зависимости от эпох, классов и регионов. Сравнение в этой области может оказаться весьма точным и впечатляющим.

Что же касается отношений государства с ненемецкими народами, то по сравнению с внутренней политикой Австро-Венгрии и в еще большей степени с идеями австрийских марксистов советская эпоха представляется в весьма незавидном свете. Австрийские марксисты по горькому опыту своей страны отлично знали, что происходит, когда в политике начинают преобладать конфликты различных народов по поводу культуры, языка, образования и контроля над спорными территориями, Они понимали, что эти конфликты становятся особенно острыми при демократии и могут уничтожить всякую надежду на ее развитие, не говоря уже о продвижении к социализму. Эта логика стояла за их схемой «национальных университетов», которая была разработана по принципу милета, чтобы дать разным народам автономию в вопросах культуры, языка и образования.

Могла ли австрийская практика или идеи австрийских марксистов привести к национальным разногласиям (пусть и в допустимых пределах), остается спорным вопросом. Ясно только, что советское решение пренебречь моделью австрийских марксистов и взять вместо этого на вооружение федеративную систему оказалось в конечном итоге фатальным для Советского Союза, Хотя федеративная модель, и особенно та форма, которую она приняла в СССР, ни в коем случае не была единственным и безальтернативным вариантом. До 1917 года эта модель безоговорочно отвергалась большевиками, которые видели в ней угрозу единству партии и боялись, что она сделает национальные различия еще более неподатливыми и долговечными. Напротив того - большевики заявили, что намерены предоставить всем народам царской империи право на самоопределение и сохранить унитарное государство в любой стране, которой они будут управлять. Однако, оказавшись у власти, большевики кардинально изменили свое отношение к этому вопросу, К тому же самоопределение народа, чья территория была со всех сторон окружена российскими землями, в любом случае оказывалось неосуществимым. Поскольку большевики в эти первые годы остро нуждались в поддержке нерусских регионов, были в оппозиции русскому национализму и страстно желали дать миру пример социалистического равенства народов, они более или менее случайно натолкнулись на идею федерализма. И Ленин, и Сталин пришли к выводу, что это будет наилучшим практическим решением проблемы национальностей. Тем не менее решение создать в 1922-1924 годах федеративную систему республик, каждая из которых по идее обладала равными правами с Россией, в том числе и теоретическим правом на отделение, принадлежало в основном Ленину. Это один из многих примеров, который подтверждает, что стечение обстоятельств и отдельные личности имеют судьбоносное значение для расцвета и упадка империй.

Многие территориальные образования Австрии (коронные земли} не совпадали с этническими границами, что зачастую вносило некоторую путаницу в националистическую политику. Тогда как федеративные республики, созданные Москвой, были специально задуманы как национальные территории, где одна нация обладает культурной и этнической идентичностью и доминирует на правительственных постах. В конституционной теории и символически эти республики были гораздо ближе к суверенным государствам, чем австрийские коронные земли, К тому же они обладали правом на отделение. Таким образом, принимая во внимание, что все республики изначально были включены в состав Союза насильственно и это произошло на памяти еще живущего поколения, не было ничего удивительного в том, что, едва обретя минимальную политическую свободу, Союз прекратил свое существование в том виде, в каком он был задуман. Фактически советская федеральная конституция существовала только для показухи. Реальная власть принадлежала не республиканским государственным институтам, а республиканской коммунистической партии, в централизованном порядке подчинявшейся указаниям из Москвы. Но даже тот уровень автономии, которым располагали республики в 1920-х годах, мог при некоторых обстоятельствах и при условии его сохранения привести к требованиям еще большей свободы от центра. Что, безусловно, поставило бы Москву перед необходимостью серьезных компромиссов с республиками в распределении ресурсов и определении долгосрочных целей и стратегий. Отчасти для того чтобы избежать этой ситуации, Сталин отказался от национальной политики 1920-х годов и беспощадно уничтожил нерусские элиты, которые сам режим создавал и культивировал. И хотя после его смерти подобная широкомасштабная расправа больше ни разу не повторялась, страх и инерция, порожденные воспоминаниями о терроре, сыграли огромную роль в сохранении Союза и сведении на нет заложенного в федеративной системе риска распада страны. Но как только Горбачев сделал советскую политику более либеральной и объявил о своей приверженности правовым нормам, присущая советскому федерализму уязвимость стала очевидной и во многом способствовала дезинтеграции Советского Союза*

Однако пример Австрии убедительно доказывает, что разрушение Советского Союза в 1991 году не было неизбежным и что империи могут в определенной степени преобразовать себя в многонациональные демократические федерации. Империя Габсбургов изначально создавалась как империя, базирующаяся преимущественно на идеологии, а именно на католической Контрреформации. Эта идеология удерживала империю от распада и обеспечивала ее идентичность. С помощью этой идеологии испанские и австрийские Габсбурги в шестнадцатом веке пытались снова сделать Европу католической. Попытка провалилась, и к середине восемнадцатого века в Вене поняли, что принципы Контрреформации являются препятствием на пути модернизации империи и роста государственной мощи. При Марии Терезии и Иосифе II (1740-1790) Австрия в основном отказалась от этих принципов и провела политические, экономические и культурные реформы, основанные на принципах североевропейского, по большей части протестантского Просвещения, Другими словами, Габсбурги позаимствовали принципы своих врагов для того, чтобы выжить в качестве современного общества и великой державы. В 1914 году империя Габсбургов все еще оставалась католическим государством, и контрреформационные принципы еще кое-что значили для монархии, не говоря уже о большой части крестьянского населения. Но в политической и экономической практике империи торжествовали либерализм и демократический правопорядок наряду с энергичным, хотя порой принимаемым с плохо скрытой язвительностью, мультикультурализмом.

Подобное развитие славянских и среднеазиатских республик при Горбачеве могло оказаться в принципе возможным.

Похоже, в 1991 году он сам намеревался вести Союз именно в этом направлении. Общая советская идентичность была, во всяком случае, не менее значимой для населения страны, чем общая габсбургская идентичность в 1914 году. Советский Союз оставался закрытым обществом на протяжении многих десятилетий, и внешние влияния значили для него гораздо меньше, чем для Габсбургов. Уникальная всепроникающая политическая и экономическая система глубоко укоренилась в советском обществе. Хорошо это или плохо, но внешняя угроза Советскому Союзу была значительно меньше, чем в случае с Австро-Венгрией, и, следовательно, вряд ли приходилось ожидать, что он распадется из-за катастрофических последствий войны. Советский Союз в неизмеримо большей степени, чем империя Габсбургов, обладал огромными преимуществами единого имперского экономического пространства, особенно если принять во внимание, насколько жестко социалистическая система связала все республики в одну промышленную систему. Многие факторы повлияли на неспособность Москвы хотя бы в какой-то форме сохранить федеративный союз: роль обстоятельств и отдельных личностей, еще свежие в памяти народа ужасы советской истории, а также немыслимо трудная задача осуществить преобразования одновременно в трех направлениях - от авторитаризма к демократии, от командной экономики к рынку и от империи к подлинной многонациональной федерации.

Дезинтеграция Советского Союза фундаментально отличается от распада империи Габсбургов еще и тем обстоятельством, что она произошла в мирное время. То есть в этот момент не было мировой войны, Причины Первой мировой войны и даже причины, побудившие Австрию вступить в эту войну в 1914 году, невероятно сложны и противоречивы. Они не могут быть просто сведены к самоощущению усиливающейся слабости империи по сравнению с конкурирующими великими державами или к осознанию того, что история, похоже, поворачивается спиной к тем ценностям и классам, которые поддерживали консервативную, династическую, аристократическую габсбургскую элиту и управляемую ею империю. Тем не менее эти факторы и настроения играли крайне важную роль в Вене в 1914 году, и что-то похожее можно отметить в настроениях Москвы в 1980-х годах. Советский Союз безоговорочно проигрывал экономическое соревнование международному капитализму, а его политические и культурные ценности не выдерживали конкуренции с западными. Мало шансов оставалось на то, что этот процесс мог быть повернут вспять мирным путем, и существовала серьезная угроза легитимности режима и его выживанию, если бы движение в том же направлении продолжалось. Принимая во внимание огромные средства, вложенные советским режимом в свои вооруженные силы, а также узкогеополитический и военизированный образ мыслей его руководства, можно было бы усмотреть некоторую логику в попытке предотвратить экономическую капитуляцию перед лицом капиталистического врага военными средствами.

Но существовало несколько вполне убедительных причин, по которым такая стратегия не была принята. Во-первых, до конца 1970-х годов отставание Советского Союза от Запада все-таки не было столь очевидным. Вьетнамская неудача, казалось, подорвала веру американцев в себя. Советский Союз вел активное наступление в третьем мире, а резкий скачок цен на нефть после 1973 года обернулся угрозой западному капитализму и одновременно блестящей возможностью для Советского Союза извлекать огромные доходы от экспорта энергоносителей, избегнув таким образом всякой необходимости в дестабилизирующих рыночных реформах. Не менее значимыми представлялись и другие факторы, и в первую очередь менталитет правящей элиты. Брежневская геронтократия была слишком самодовольной и старой и чувствовала себя слишком комфортно, для того чтобы все поставить на карту в прямом конфликте с Западом. Молодое поколение реформаторов, которое пришло к власти вместе с Горбачевым и было пропитано идеями «социализма с человеческим лицом», еще сохраняло веру в возможность реформирования и возрождения Советского Союза. Их противники - в частности те, кто возглавил августовский путч 1991 года, - были значительно менее человечны, но события 1991 года показали, что они оставались всего лишь нерешительными и неэффективными чиновниками^ не способными к решительным действиям, необходимым для проведения успешного государственного переворота. Кроме того, им никогда не хватило бы силы духа, для того чтобы поставить мир на опасную грань конфронтации, которая могла бы привести к третьей мировой войне.

Но основными соображениями, заставившими советскую верхушку удержаться от развязывания войны, были вполне обоснованные опасения тяжелейших последствий ядерной войны - несравнимо более тяжелых, чем те, что могли ожидать мир в 1914 году. В то время еще представлялось возможным (хотя даже это оказалось жестокой ошибкой) ее быстрое и победоносное завершение, которое укрепило бы международное положение империи и ее правящей элиты. В эпоху ядерного оружия и имея в качестве противника НАТО, только исключительно злонамеренное и безответственное руководство перед лицом масштабности и необратимости упадка своей империи и отсутствия внутренних способов его избежать могло бы рискнуть пойти по пагубному пути Австро-Венгрии, В настоящий момент наличие оружия массового поражения является одной из главных причин, приведших к тому, что традиционный имперский способ решения проблем при помощи широкомасштабной войны больше не стоит на повестке дня.