Чтение онлайн

Однако подобно прочим западным империям британцы также опирались на сотрудничество нового туземного среднего класса, который имперская держава сама образовала по западному образцу и который она использовала в качестве источника кадров для различных правительственных и экономических учреждений, за исключением, разумеется, руководящих постов. Колониальный национализм, по крайней мере изначально, в значительной степени подпитывался разочарованием этого класса, получившего европейское образование, но не имевшего доступа к высшим бюрократическим позициям в своей собственной стране, не говоря уже о демократических свободах, в которых британцы, французы и голландцы по праву первородства не отказывали только себе. Так называемый закон колониальной неблагодарности подразумевал, в сущности, что созданные колониальной державой группы (образованных людей) со временем и окажутся причиной свержения ее власти. В противоположность местной аристократии этот новый средний класс обычно не был связан с доколониальной региональной идентичностью. Он сознавал себя как порождение именно колонии и мечтал о превращении этой колонии в национальное государство, где он сам будет контролировать все уровни власти и влияния. Проводя колониальные границы, создавая самостоятельные администрации и новый туземный средний класс, западные империи закладывали основы новых государств, которые иногда могли совпадать, но чаще не совпадали с историческими территориальными и этническими образованиями.

До какой степени все это было похоже на советский федерализм? Подобно некоторым колониям европейских морских империй отдельные советские республики в 1917 году фактически уже являлись прочно устоявшимися национальными государствами. Это утверждение справедливо в отношении грузин и армян, хотя территория советской Армянской республики не может считаться традиционной родиной большинства людей армянского происхождения, К этому же времени оформилось стремление к собственной государственности балтийских народов, а украинские националисты еще пытались преодолеть сопротивление русской оппозиции.

Таким образом, получается, что только в Средней Азии советские власти создавали новые государства примерно так же, как европейцы делали это в Африке. Однако в отличие от колониальной Африки границы новых республик в Средней Азии не были просто проведены по тем линиям, где столкнулись друг с другом две конкурирующие империи, или там, где европейские государственные деятели договорились поделить территории на сферы влияния. Советские этнографы приложили много усилий, чтобы разметить границы в соответствии с распространением того или иного языка, но принимая также во внимание и другие факторы, в частности экономическую жизнеспособность регионов. Однако разные народы могли иметь самые разнообразные ключевые признаки идентичности. «У степных кочевников... чувство «национальной» или «племенной» принадлежности было таким сильным, что делало все остальные критерии практически бесполезными. Языковые, культурные и религиозные различия между казахами, киргизами и туркменами могли быть незначительными, но их клановые генеалогии прослеживались так отчетливо и кочевники придерживались их так последовательно, что большинству этнографов ничего не оставалось, кроме того, как следовать этому критерию».

Создание государств в обжитом центре Средней Азии оказалось делом более сложным, поскольку население часто владело не одним, а двумя языками, местная лояльность была очень велика, а идентичность определялась родом занятий в большей степени, нежели языком или этническим происхождением. Советский режим часто обвиняют в разделе Средней Азии с целью избежать создания огромной единой пантюркской или панисламской республики. Москва, без сомнения, воспротивилась бы созданию такого государства, но пантюркские или пан-исламские идеи в то время, безусловно, не получили широкого распространения среди населения региона. Более того, пытаясь создать в Средней Азии государства, сформированные по этническому признаку, большевики просто следовали методике, которую они практиковали на всей территории Советского Союза, С другой стороны, последовательное применение пан-тюркского или панисламского принципа должно было повлечь за собой создание единой восточной славянской или православной республики, состоящей из России, Украины и Белоруссии, что в обстоятельствах начала 1920-х годов, когда часть Украины находилась под властью Польши, а национальное сознание в Белоруссии было еще на очень низком уровне, представлялось не таким уж безнадежным предприятием. Один современный британский ученый, изучающий советскую практику создания государственных границ, недавно сказал, что «процесс создания национальных групп в Средней Азии, возможно, был занятием в какой-то степени надуманным, но отношение к этому вопросу было вполне научным».

Так же как и в морских империях, федерализм в Советском Союзе способствовал развитию новых государств, определению их границ, созданию территориальных институтов власти и обеспечению республик многими другими атрибутами государственности. К примеру, в 1980-х годах местные элиты и средние классы Средней Азии, наделенные подлинным чувством национальной идентичности, имели гораздо более широкое распространение, чем за шестьдесят лет до того, хотя региональная и клановая лояльность по-прежнему зачастую оставалась на довольно высоком уровне. Даже на Украине, где этническая идентичность и поддерживаемый интеллигенцией национализм пустили глубокие корни, советская эпоха в целом помогла укрепиться статусу украинской государственности. При советском режиме впервые вся территория современной Украины была объединена в единое государство со своими собственными институтами власти и государственной символикой. Чистки, русская иммиграция, советская образовательная политика и голод 1932-1933 годов тяжким бременем легли на украинский народ, но даже в этих условиях чувство украинской национальной идентичности в 1991 году было сильнее, чем в 1914-м. С другой стороны, ни в одной советской республике местным элитам не позволялось использовать родной язык и историю в целях укрепления национального самосознания и свободного строительства нации. Во всех случаях местный патриотизм и создание национальной идентичности должны были играть подчиненную роль по отношению к более высоким требованиям советской идентичности и лояльности, и этот аспект тщательно разъяснялся и отслеживался центральным партийным руководством.

Сработал бы или нет «закон колониальной неблагодарности» в Советском Союзе, приведя к его гибели от рук национальных элит и нерусской идентичности, которые режим отчасти сам и создал, остается спорным вопросом. Но в эпоху Брежнева уже можно было заметить некоторые симптомы этого. К 1970-м годам наблюдался заметный рост националистических настроений в кругах среднеазиатской интеллигенции, не говоря уже о европейских республиках. К 1982 году наметился глубокий раскол между русской (или по крайней мере славянской) имперской элитой Москвы и элитами союзных республик, где руководство переходило к местным кадрам* Возникшие противоречия были вполне очевидны и привели к показательным чисткам среди республиканского руководств а, которые произошли в первые годы правления Горбачева. Растущая уверенность местных элит в собственных силах, безусловно; заставляла их все решительнее сопротивляться централизованному распределению постоянно уменьшающегося бюджетного пирога. В начале 1980-х годов немецкий эксперт по национальностям Советского Союза совершенно справедливо заметил, что «политическая цена сохранения империи постоянно растет», Здесь можно было в перспективе предвидеть ситуацию, сходную с последними десятилетиями британского правления в Индии, когда Лондону, чтобы успокоить растущие националистические настроения индийских элит, пришлось отказаться от финансовых, экономических и военных соглашений, которые, собственно, и составляли для Британии главную ценность ее присутствия в Индии. Еще доступнее для понимания были те важные и долговременные причины, которые побуждали русских снять с себя всякую ответственность за растущее и чуждое им население Средней Азии и ее экономические проблемы. Но в действительности все произошло иначе: центр имперской власти в Москве в 1991 году рухнул сам по себе, предоставив лидерам Средней Азии независимость, к которой они оказались не готовы.

Однако важно усвоить весьма существенные отличия между отношениями советского центра с периферийными республиками и традиционными для западных империй колониальными отношениями центрального имперского правительства и местных элит.

Первое и самое главное отличие заключалось в том, что в советских республиках местные кадры занимали многие ключевые позиции, чего никогда не было ни в одной британской колонии. Даже та горстка русских, которая в республиках была глазами и ушами Москвы, при Брежневе зачастую становилась на сторону местных элит и сообщала в Москву не слишком достоверную информацию о положении дел. Союзниками Москвы среди местных жителей всегда были представители нового среднего класса и никогда - кооптированная аристократия. Особенно ярко эта тенденция проявилась в 1920-е годы в процессе социально-экономической модернизации и государственного строительства. Трудно найти параллели этому явлению в Британской империи, по крайней мере до последних лет колониального правления. С другой стороны, эти элиты были подвержены опустошительным чисткам и расправам, чему (в мирное время) не было и не могло быть аналогов в британской, французской или голландской имперской истории. Русские в республиках пользовались некоторыми преимуществами: почти всегда на работе они могли говорить и писать по-русски, а также давать своим детям русское образование. Коренное население, наоборот, могло не иметь доступа к среднему образованию на родном языке, даже если речь шла о городских жителях, не говоря уже о сельской местности. Однако даже в Средней Азии, где русские составляли подавляющее большинство квалифицированных рабочих, инженеров и управленцев, ситуация не вполне вписывалась в колониальную схему, К 1980-м годам коренное население преобладало в университетах и имело преимущество при получении работы в государственном секторе.

В первые годы коммунистического правления в Средней Азии местные правительства [то есть Советы) имели большую власть, а контроль Москвы был слабым. «Большая часть Советов по национальному составу была преимущественно русской и нередко выказывала по отношению к местному населению такую жестокость, которая может быть охарактеризована, как неприкрытый расизм». В царское время иностранцы часто замечали, что у русских крестьян и солдат отсутствует типичное для европейцев чувство расового высокомерия и превосходства. Это обуславливалось в первую очередь тем, что по уровню благосостояния и образованности они обычно не сильно превосходили коренные народы- С другой стороны, квалифицированные рабочие и беднейшая часть среднего класса имели более типичный колониальный менталитет. Впоследствии советский акцент на роли русских как «старших братьев» среди советских народов укреплял это отношение, хотя советская образовательная система создала со временем общество, в котором культурная пропасть между русскими и другими народами была значительно меньше, чем в большинстве европейских колоний. В любом случае есть разница между метафорическим «старшим братом» и метафорой «отцов и детей», более распространенной в европейских империях для характеристики взаимоотношений между белыми правителями и их небелыми подданными.

Можно проследить очевидные параллели между первыми среднеазиатскими Советами, где доминировали русские, и законодательными органами в большинстве европейских заморских колоний, в которых доминировали белые. Однако очень скоро Москва прибрала местные Советы к рукам, сделав их такими же послушными орудиями, как и их российские эквиваленты, настаивая в то же время на участии местных кадров в партийных и правительственных организациях на самом высоком уровне. И поскольку впоследствии ни одна группа советского населения не пользовалась демократическими правами, нельзя представить себе существование местного законодательного органа, где доминировали бы представители коренного населения, или мощное колониальное лобби в имперском парламенте, из которого они бы были исключены. Нельзя также сказать, что советское правление в республиках было основано на сотрудничестве с местными национальными меньшинствами - за редким исключением евреев в 1920-х годах. По контрасту меньшинства в европейских колониях - такие как китайцы в Малайзии, христиане в Индонезии или азиатские экономические элиты в Африке - зачастую становились важными союзниками имперской власти. Главное отличие здесь заключалось в том, что Советский Союз практически не имел экономических рычагов власти, поэтому у этнических меньшинств в республиках не было возможности их применять, чем столь успешно занимались их коллеги в европейских колониях. В Советском Союзе вся власть была политической, и внутри республик она находилась исключительно в руках титульных наций.

Однако самое большое отличие Советского Союза от Британской империи заключалось в том, что его правители считали СССР единой страной и пытались создать «новую историческую общность» - советский народ, объединенный общими обычаями, лояльностью и идеалами. Совершенно иной была имперская концепция Британии, в которой конституционное право и география сильно отделяли метрополию от заморских колоний. В советском варианте не существовало ясно очерченного Российского государства, Россия не обладала подлинными государственными институтами самоуправления и, уж конечно, не контролировала имперское государство. Последнее управлялось имперской партийной элитой, преимущественно русской по происхождению, но советской по лояльности. Возможно, лишь некоторые ее представители делали какое-то различие между русским и советским, но даже в своих тайных мыслях они видели Советский Союз как воплощение всего лучшего, что было в русской культуре и истории, и считали, что СССР заслужил лояльность всех русских патриотов.

Советская империя в некотором смысле была ближе к Риму, чем к Британии. Римская и советская правящие элиты гораздо охотнее ассимилировали небелых, чем британская - на любом отрезке имперской истории. Роль русского языка и русской культуры также во многом связана с латинской и римской традицией; более того, советская имперская идентичность была прежде всего вопросом политической лояльности или по крайней мере внешнего согласия с идеологией и соблюдения партийных норм поведения. Коренное население могло стать советскими гражданами (или римлянами) в том смысле, в котором им никогда не удалось бы стать британцами - во всяком случае на протяжении всего времени существования Британской империи. Тем не менее параллели с Римом не должны заходить слишком далеко, В последние два века существования Римской империи большинство императоров и большая часть сенатской элиты не только не были римлянами, но даже не были итальянцами по происхождению, Очень сложно представить, что имперская элита конца советской эпохи, где безоговорочно преобладали русские, могла бы эволюционировать в этом же направлении, Более того, высочайший престиж Римской империи во многом поддерживался богатством и великолепием греко-римской культуры. Если бы социалистическая модернизация достигла своих целей, советская империя также могла бы создать живую и богатую имперскую культуру. Но чтобы поддерживать культурный престиж империи на должном уровне, нужно что-то большее, чем Пушкин, превосходный метрополитен и несколько сталинских небоскребов, определяющих облик столицы. Это становится особенно актуальным, если империя в противоположность Риму вовлечена в конкуренцию с соперничающим государством и цивилизацией, куда более успешными, чем она сама, И действительно, можно сколько угодно говорить о высочайшем культурном уровне русско-советской интеллигенции Москвы и Ленинграда, но к 1980-м годам многие ее лидеры уже окончательно потеряли веру в советскую систему.