Чтение онлайн

Различные традиции отношений военных и гражданских лиц в китайской и европейской цивилизациях имели важные последствия. В большинстве государств контроль над военными всегда был проблемой. Армии в высшей степени необходимы для внешней безопасности и экспансии, но часто представляют угрозу для самого правителя и внутреннего политического устройства. Дилемма эта особенно остро стоит в империях, где экспансия часто является raison d'etre, а безопасность дальних границ - неизбежным бременем. Огромные армии, вынужденные автономно существовать на удалении в сотни, а то и тысячи километров от императорской столицы, неизменно представляли потенциальную угрозу трону. Римляне так и не смогли найти решение этой проблемы, и в ее поздние века бесконечные военные мятежи во многом стали причиной дезорганизации и уязвимости империи. Кроме того, содержание огромной профессиональной армии непомерно увеличивало имперские налоги, что приводило к военным восстаниям и уменьшало лояльность гражданского населения. Похожие финансовые и политические трудности стояли и перед китайцами; Конечно, военных восстаний там было меньше, но презрительное и уничижительное отношение гражданской элиты к армии ослабляло обороноспособность страны. К этим же последствиям приводила чиновничья политика, направленная на разделение военного командования и дискредитацию слишком успешных генералов. К примеру, в конце правления династии Минь такие методы не только подорвали военную мощь армии, но и убедили ряд лучших полководцев в том, что такой режим не заслуживает того, чтобы его защищали, В сравнении с Китаем поздние европейские империи, не говоря уже о Риме, были, как правило, более успешны в создании симметричных отношений между военной и гражданской властью. И немалую роль в лояльности европейских армий сыграло убеждение в том, что власть королю, который, кстати, по своей родословной сам происходил от феодального военачальника, была дарована свыше.

Raison d'etre (франц.) - здесь: смысл существования.

Распад Римской империи нанес тяжелую травму европейским элитам. Много энергии и страсти было затрачено на объяснение его причин, что представляется отчасти излишним) поскольку причины падения империи Хань были во многом сходными. Но существенно, что в Восточной Азии империя впоследствии стала преобладающей формой государственного устройства, тогда как в Европе верх взяла другая, преимущественно неимперская традиция. Для нас это важно по нескольким причинам. Во-первых, преобладание империи именно в Восточной Азии, а не в Западной Европе, имело огромное значение для последующей мировой политики и создало контекст, в котором происходило историческое развитие России. Во-вторых, изучение этого вопроса может расширить наши представления об источниках имперского могущества и о факторах, влияющих на расцвет, упадок и продолжительность жизни империи.

Сравнительный анализ двух тысячелетий китайской и европейской истории, как и любого другого длительного периода, провоцирует нас игнорировать влияние на исторический процесс отдельных личностей, событий и случайного стечения обстоятельств. История часто рассказывается так, словно в ней все предрешено и происходит согласно какому-то заранее известному и неизбежному сценарию, придуманному неизвестно кем. И это большая ошибка, особенно когда речь идет о политике и международных отношениях. Во-первых, история, изложенная таким образом, имеет тенденцию усугублять и без того сильное чувство читателей (главным образом американских и английских), что их ценности и амбиции являются кульминацией исторического прогресса. Во-вторых, такая история просто неправдива.

Конечно же, ничто не предвещало неминуемого преобладания имперского правления в Восточной Азии на протяжении двух последних тысячелетий. Казалось, даже природные условия препятствовали этому благодаря необъятным размерам страны и тому, что большая часть Южного Китая разделена реками и горами на труднодоступные регионы со своей собственной экономикой, культурой й языком. Государство, где коренное население - китайцы Хань (то есть этнические китайцы) -даже сегодня говорит на нескольких основных языках, столь же отличающихся друг от друга, как основные европейские языки, можно считать вполне созревшим для распада на несколько национальных государств, И на протяжении большей части китайской истории такие государства действительно существовали. В конечном итоге главным фактором их объединения стало восстановление единой письменности, понятной каждому грамотному китайцу и почитаемой в качестве основного средства коммуникации в культуре и политике. Непосредственно перед объединением Китая в 221 году до нашей эры письменности отдельных государств уже существенно отличались друг от друга. Эта эпоха была свидетелем «разрастания местных литератур». И высшим достижением «первого императора» Цинь Шихуанди было то, что он навсегда прекратил этот процесс и учредил стандартизированный китайский алфавит. «Если бы не реформы династии Цинь, вполне возможно, что в Китае одновременно могли появиться несколько различных орфографий. А если бы такое случилось, то маловероятно, что политическое единство Китая сохранилось бы надолго». Сэм Файнер в своей обширной и подлинно научной истории мировых правительств отмечает, что «первый император» во время «своего короткого, варварского, но поразительно энергичного царствования, несомненно, изменил всю последующую историю китайского государства. Результаты его правления были огромными и необратимыми». Ни один человек «никогда и нигде в мире не оставлял такой большой и неизгладимый след на характере управления государством».

Файнер Сэмюэль (1915-1993) - один из крупнейших английских политологов и историков- Был профессором многих ведущих английских университетов, президентом Британской ассоциации политологов и вице-председателем Международной ассоциации политологов.

Можно, конечно, представить себе, что в Европе империя развивалась бы по китайскому сценарию и что общий язык и высокая культура - возможно, романо-латинская, или арабская, или мусульманская - не просто объединили бы континентальные элиты, но постепенно распространились на остальные слои населения и уничтожили или трансформировали их чувство национальной принадлежности. Римское католическое духовенство веками обеспечивало западное христианство общим языком и образованной элитой. Подобно китайской цивилизации, противопоставлявшей себя варварам из северных степей, христианская цивилизация со временем начала противопоставлять себя «другим», и прежде всего исламу. Чувство общей опасности и внешняя угроза часто являлись важным фактором консолидации империй. И христиане имели все основания чувствовать эту опасность. Большую часть первого тысячелетия взаимоотношений между мусульманами и христианами именно христиане занимали оборонительные позиции. Контратаки христианства - крестовые походы, - во время которых была захвачена Святая земля, были лишь эпизодами. Тогда как ислам в четырнадцатом и пятнадцатом веках уничтожил остатки Византии - векового оплота христианства - и завоевал Балканы. Еще более блестящие перспективы открылись перед исламом, когда в него обратилось большинство потомков Чингисхана и подвластных им народов. В шестнадцатом веке посол Габсбургов при дворе османского султана Гислайн де Бубек имел все причины опасаться, что только несчастья могут произойти от конфронтации христианства, разделенного на ряд воюющих между собой государств, с объединенной исламской Османской империей.

Бубек Гислайн де (1522-1592) - австрийский дипломат и путешественник. Оставил интересные воспоминания о нравах и обычаях Османской империи.

Не лишено оснований и мнение о том, что между седьмым и девятым веками сам ислам мог стать основой для империи, включающей Европу, все Средиземноморье и Персию. И хотя со временем, как это часто бывает с соседями и родственниками, христианство и ислам открещивались друг от друга отнюдь не в дружеской манере, фактически они были очень похожими религиями внутри традиций средиземноморской культуры и иудейского монотеизма. История ислама недвусмысленно предостерегает каждого историка империй от недооценки религии и идеологии* Появление ислама на мировой арене в седьмом веке навсегда изменило геополитику и историю Европы и Ближнего Востока. До седьмого века еще можно было утверждать, что Римская империя не умерла, а только отступила в те управляемые из Византии провинции, которые начиная с четвертого века были ее (империи) основной экономической, демографическои и даже военной базой. Под этими провинциями подразумеваются Сирия, Египет, Малая Азия и некоторые районы Греции. Отталкиваясь от этой базы, Юстиниан в шестом веке завоевал большую часть Италии и Испанию, а позже могли увенчаться успехом и новые попытки объединения империи - в конце концов, почему бы не повторить китайское «возрождение с юга»? И только полностью непредсказуемый и революционный рост новой идеологии, ее гигантская экспансионистская энергия, а впоследствии раздел Средиземноморья между исламом и христианством подорвали эти попытки возрождения Римской империи.

К восемнадцатому веку идея общеевропейской империи стала химерой. Хотя европейская культура в то время еще испытывала сильное влияние античности, впервые европейские элиты начинали понимать, что их собственная цивилизация шагнула далеко за пределы, очерченные Римом. Монтескье написал знаменитую книгу, утверждающую, что всеобщая монархия в Европе невозможна. Этому противоречили не только география и настроения европейских народов, но и изменившиеся методы ведения войны. Прежде армии и народы жили грабежами и завоеваниями, но теперь Европа была слишком цивилизована и войны обходились дороже, чем прибыль от них. «Во время своих триумфов римляне вносили в Рим все богатства покоренных народов. Сегодня победа не приносит ничего кроме дешевых лавровых венков».

Монтескье был совершенно прав, когда утверждал, что после многочисленных разделов народам Европы будет нелегко объединиться. Тем не менее всего через несколько десятилетий его собственная страна под властью Наполеона подошла к провозглашению общеевропейской империи ближе, чем какое-либо другое государство со времен Карла Великого. По крайней мере на короткое время Франция и ее армии заставили побежденных раскошелиться. При Наполеоне французы платили в три раза меньше налогов, чем их враги англичане. В 1803 году француз платил 15,2 франка налогов, в то время как гражданин завоеванной Голландии - 64,3 франка. Во время прусской кампании 1806-1807 годов Франция получала треть своих годовых доходов от податей, наложенных на завоеванные территории. И это без учета выгоды от расквартирования войск на иностранных землях, от позволения им (войскам) грабить местное население и от набора в армии Наполеона и его союзников сотен тысяч нефранцузов, «Кто был министром финансов у Аттилы?» - парировал Уильям Уилберфорс, когда его политические оппоненты утверждали, что превосходящие британские финансовые ресурсы в конечном счете приведут к поражению Наполеона. Хотя Наполеон действовал исходя в основном из традиционной имперской логики, он, подобно другим строителям империй, руководствовался не только военной мощью. Вопреки всем компромиссам с традициями Ancien Regime, на которые Наполеону пришлось пойти, он также сохранил в своем багаже и достаточно реформистских традиций 1789 года, чтобы добиться поддержки для своей империи даже за пределами Франции.

Уилберфорс Уильям (1759-1833) - английский политический деятель, поборник освобождения негров, добившийся отмены рабства.

Очевидно, имеется в виду работа Ш. Монтескье «О духе законов» (1748).

Ancein regime (франц) - старый режим.

Хотя развитие событий в Европе и в Китае не было предопределено и стечение обстоятельств и личности играли в них большую роль, существовали определенные скрытые причины, почему традиция империи с большей вероятностью должна была продолжиться в Китае, а не в Западной Европе. Монотеистическая универсалистская религиозная культура Европы и Ближнего Востока гораздо чаще порождала идеологические возмущения, чем конфуцианская политическая культура, ориентированная скорее на поведение, чем на веру, и охотно допускающая в свой пантеон региональные культы и божества.

Существенно и то, что в отличие от Китая христианству угрожали не степные кочевники из Центральной Азии, а огромный южный фронт, растянувшийся от Северной Африки до Персии и формировавший географическую базу, откуда ислам мог бросать вызов Европе. Китаю ничто реально не угрожало ни с юга, ни с моря, пока в девятнадцатом веке там не появились европейские «варвары». Наоборот, огромное население Южного Китая, интенсивно занятое вымащиванием риса и сильно превосходящее по численности и плотности сельское население Европы,, могло быть использовано для пополнения населения Северного Китая, разоренного вторжениями, гражданской войной и природными катастрофами, Плотность населения Китая сыграла свою роль как в политической, так и в экономической интеграции. Избыточные массы крестьян могли также перемещаться в другие части того, что сегодня называется «Большим Китаем», колонизируя новые территории и вытесняя туземное население за счет абсолютного численного превосходства и более высоких экономических и культурных навыков. Этот процесс продолжается по сей день. Ксиньлнг был включен в состав империи в 1750-х годах - спустя два с половиной века после первого появления европейцев в Америке, Он стал полноценной китайской провинцией только в 1884 году, но даже в 1949 году всего 6,7 процента его населения составляли этнические китайцы (Хань). В 1990 году эта цифра возросла до 37,6 процента. Коренное мусульманское население Ксиньянга оказалось под угрозой исчезновения - судьба, уготованная многим национальным меньшинствам, проживающим в Китае.

С геополитической точки зрения восточно-азиатский вариант империи был также несколько предпочтительней по сравнению с европейским: «Северная китайская равнина оставалась крупнейшим регионом с однородным населением. Это означало, что тот, кто ее контролировал, имел преимущество над политическими соперниками, располагавшими более ограниченными ресурсами какого-то из южных или западных регионов», Азиатские степные пастбища были крупнейшим в мире местом обитания военно-кочевых народов, чье военное превосходство над оседлыми цивилизациями было непреложным стратегическим фактом еще за тысячу лет до 1500 года нашей эры. Северный Китай был гораздо ближе и уязвимее для этой кавалерии, чем внутренние области Западной Европы. Монголы завоевали Китай в эпоху династии Сонг - тогда это было самое богатое и развитое общество в мире. Западная Европа с огромным трудом избежала подобной участи. Но по иронии судьбы уязвимость для кочевого вторжения в целом сыграла на руку Китайской империи. Раздробленный в течение большей части тысячелетия, следовавшего за падением династии Хань в третьем веке нашей эры, Китай был снова объединен под рукой монголов и остался таким навсегда. Между 1640 и 1912 годом Китаем управляли маньчжуры - новая волна полукочевых «варваров» с севера. В целом кочевые завоеватели оказались готовы принять китайскую культуру и имперскую традицию и со своей стороны принесли в Китай военные средства усиления имперского политического единства. К тому же этнически чуждая династия могла использовать своих солдат и чиновников как самостоятельный источник власти, что помогало монархам сохранять некоторую независимость от региональных и бюрократических интересов и фракций. Пожиная плоды имперского единства, династия кочевников охотно поддерживала конфуцианскую идеологию «один правитель под небесами», которая сохраняла их огромную империю.