Чтение онлайн

Г. А. Захарьин и члены его семьи внесли значительный вклад в создание Музея изящных искусств в Москве (ныне Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Они содействовали созданию музея и денежными средствами, и личным участием. Вдова, дочь и его сын принесли в дар музею ряд скульптур; его дочь П. Г. Подгорецкая являлась членом-учредителем музея. Зал античного искусства почти полностью состоит из экспонатов, собранных на средства сына Захарьина.

При жизни Г. А. Захарьин часто приезжал в свою усадьбу близ села Куркина Московской области, помогал бедным хлебом и деньгами, жертвовал на куркинскую церковь.

Сын Г. А. Захарьина Сегрей был болен туберкулезом почек. На фамильные средства в бывшей усадьбе была построена больница.

К 1910 г. завершилось строительство первого корпуса. Впервые при конструировании окон использовались форточки для циркуляции воздуха, необходимого легочным больным. Палаты были построены по одну сторону, а по другую установлены стеклянные витражи, создающие обилие света и пространства. Гордостью больницы была операционная. Здесь зимой тепло, а летом прохладно. Система отопления, выполненная из медных труб, прогревается в течение 15 минут. Витражи в операционной – из горного хрусталя. И сегодня эта палата считается эталоном.

Все корпуса больницы «Захарьино» начали работать в 1914 году, а в феврале 1915 года в ней был открыт госпиталь для лечения раненых и больных солдат и офицеров. В 1997 году больнице было присвоено имя Г. А. Захарьина.

Сегодня туберкулезная клиническая больница № 3 «Захарьино» – самая большая в Европе. Помимо статуса памятника архитектуры, территории 16 га, парка с 40 видами редких растений, 15 зданий, это – тысяча больных, 1020 единиц персонала.

В Куркине также есть улица, носящая имя русского ученого, – Захарьинская.

Николай Александрович Бердяев, известный русский философ, живший на рубеже XIX–XX веков, говорил: «Когда я голоден, это явление физическое; если голоден мой сосед, это явление нравственное». Как часто бывает, что наш ближний, тот же сосед, испытывает голод по человеческому теплу, ласковому взгляду, доброму слову, и от нас зависит, отозваться ли или пройти мимо, или хотя бы подарить ему свою улыбку Митрополит Сурожский Антоний всю жизнь дарил людям свою любовь, всего себя. Он имел особый дар любить и учить любви. Любви обычной, человеческой, где есть место сочувствию, теплу, прощению, терпению. По его словам, «мы не можем не любить. Иначе зачем все?»

Андрей Борисович Блум (1914–2003) родился в Лозанне, в семье сотрудника российской дипломатической службы. Его детство прошло в Персии, где его отец был консулом. После революции в России семья эмигрировала и в 1923 году поселилась во Франции, и здесь Андрей стал сначала прихожанином единственного храма Московского Патриархата в Париже – Трехсвятительского подворья, а затем помогал при богослужении священству. Всем сердцем уверовав во Христа еще 14-летним мальчиком после прочтения Евангелия, Андрей Борисович решает посвятить себя служению людям. В 1939 году тайно принимает монашеский обет и, имея уже медицинское образование, полученное в Сорбонне, едет на фронт армейским хирургом, работает врачом в Париже. Во время оккупации Франции участвовал в движении французского сопротивления, был врачом в антифашистском подполье.

Как он сам позже говорил, за 25 лет его священства, в семье, вокруг, в годы войны, в годы обучения и работы в госпиталях его опыт общения со страждущими, умирающими был велик.

Когда наш близкий переживает тяжелые страдания, неизлечимо болен, как должны поступать его близкие? Самое главное, по мнению Антония Сурожского (он был пострижен в мантию с именем «Антоний» в 1943 году), – это искренность, любовь и внимание. Достаточно быть рядом, держать его за руку, и не нужны никакие слова. Самое главное, чтобы этот человек, чувствовал, что он не один, и не надо пустых слов. «Навязывание Бога в смертный час человеку, который неверующий, это просто жестоко. Если говорит, что не верит в Бога, то можно сказать: «Ты не веришь, а я верю. Я буду с моим Богом говорить, а ты послушай, как мы друг с другом разговариваем».

Надо ли предупреждать больного о грядущей смерти? – этот вопрос задавали Антонию Сурожскому как врачу его коллеги. И вот его ответ: «Во-первых, надо, чтобы сказал очень близкий человек, а не просто сестра милосердия, доктор… И, во-вторых, надо, чтобы тот, кто это скажет, не уходил сразу. Легче всего сказать и бежать. Я как-то был на съезде докторов, сестер-милосердия и студентов-медиков, где обсуждался этот вопрос, и одна старшая медсестра описывала, что она делает в таких случаях: «Я прихожу и сообщаю больному, что иного исхода, кроме смерти, нет. Человек на меня смотрит с ужасом, и я сразу говорю ему (по ее словам, чтобы как-то разрядить обстановку). Вот я сейчас вам приготовлю хорошую чашку чая, и мы с вами посидим, поговорим, – и ухожу…». И человек, которому нанесли этот страшный удар… остается лицом к лицу со смертным приговором, а сестра милосердия будет подольше возиться с чаем, чтобы вернуться тогда, когда будет немножко легче. Вот этого никогда никто не смей делать! В таких случаях надо… сесть и побыть с человеком, и только тогда уйти, когда что-то развязалось внутренне. Когда скорбь стала общей, когда любовь победила… тогда можно уйти. Так что один человек другому может помочь. Самое главное – не оставить страждущего в одиночестве, поэтому необходимо кому-то (то ли близкому, то ли священнику, то ли человеку, оказавшемуся рядом) подойти, побыть с ним и дать почувствовать, что он не один…Если человек еще в состоянии слышать, то ему можно сказать: тяжело Вам, наверное, не бойтесь. Вы не один. Я вот с Вами побуду, если Вы можете общаться, поговорим. Когда станет невмоготу, я возьму Вас за руку, и Вы будете знать, что я с Вами все время». Если это возможно, так должно быть. Если человек не может отозваться, по мнению владыки Антония, его надо трогать – очень многое может передать пожатие, прикосновение руки.

«Когда я был студентом первого курса на медицинском факультете», – вспоминал владыка Антоний, – умирал казак один. И, проходя мимо его кровати, старший врач сказал: «И останавливаться не стоит. Он все равно без сознания и скоро умрет». Казак оказался казаком. Он не умер. Пришел в себя и потом мне говорит: «Никогда ты этого не делай, потому что я никак не мог отозваться. Ни на что. Ни на прикосновение руки, ни на уколы, ни на речи, но я каждое слово слышал и воспринимал. И вот теперь я прихожу в себя. Я знаю теперь из его слов, что я умру, и я умираю сознательно, а он меня бросил на произвол судьбы».

Другой пример у меня был тоже во время войны, в 1940 году, кажется. Я был младшим хирургом в полевом госпитале. Молодой солдат умирал. Он был в моем отделении. Я его посещал, конечно, днем, а в какой-то вечер я подошел, взглянул на него, и мне стало ясно, что он уже не жилец на этом свете. И я ему сказал: «Ну, как ты себя чувствуешь?» Он на меня взглянул так глубоко, спокойно. Он был крестьянин, поэтому в нем была эта тишина полей, тишина лесов, тишина неспешной жизни. Он мне сказал: «Я сегодня ночью умру». Я ему говорю: «Да, сегодня ты умрешь. Тебе страшно?» – «Умирать мне не страшно, но мне жалко, что я за собой оставляю, жену и детей, и мать. И еще мне страшно, что я умру совершенно один. Умирал бы я дома, и жена, и дети, и мать, и соседи были бы как-то при мне. А здесь никого нет». Я ему говорю: «Нет. Неправда. Я здесь с тобой посижу». – «Ты не можешь просидеть целую ночь со мной». – «Нет. Отлично могу». Он подумал и говорит: «Знаешь, что, если даже ты будешь здесь сидеть, пока мы разговариваем, я буду сознавать твое присутствие, а к какой-то момент я тебя потеряю и уйду в это страшное одиночество; в момент, когда страшнее всего умирать». – «Нет, – я говорю, – не так. Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать о своей деревне. Дашь мне адрес своей жены, я ей напишу, когда ты умрешь. Если случится, я ее разыщу после войны. А потом ты начнешь слабеть, и тебе уже не будет возможно говорить, но ты сможешь на меня смотреть. И вот к тому времени я тебя за руку возьму. Ты сначала будешь открывать глаза и видеть меня. Потом закроешь глаза и уже меня видеть не сможешь, уже не будет сил открывать их, но ты будешь чувствовать мою руку в твоей руке и твою руку в моей. Постепенно ты будешь удаляться, и я это буду чувствовать и периодически пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я не ушел, что я здесь. И в какой-то момент ты уже на этот пожим руки ответить не сможешь, потому что ты уже… тебя уже здесь не будет.

Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты ты не был один». И так и случилось.

Мне кажется, что это один из целого ряда примеров. Я сидел, как правило, с каждым умирающим нашей больницы. Не только своего отделения, но и других отделений. И каждый раз повторялась не та же картина, но то же взаимоотношение: «Нет, ты не один».

Митрополит Антоний Сурожский старался не только быть со своими тяжело больными и умирающими как можно больше, он молился за них: «Молиться надо из глубины своего сердца, взять в свое сердце этого человека, «стоять перед Богом, держать его перед Ним».

Он советовал так говорить: «Господи, я Тебе его вручаю без условий, без ограничения, со всей, может, малой верой, которая во мне есть, но ради Твоей любви к нему и ради того, что Ты можешь над ним совершить, то, что ему или ей нужно».

Всегда, сколько мог, до самых последних минут своей жизни владыка Антоний словом и делом служил людям.

С 1948 г. он уже иеромонах и направлен в Великобританию духовным руководителем англо-православного Содружества святого Албания и преподобного Сергия. С 1950 по 2003 год – настоятель, а затем архимандрит Успенской церкви Патриаршего прихода в Лондоне. Принимал участие в работе съезда Всемирного совета церквей в Нью-Дели.