Росские зори
Шрифт:
Вскоре все поняли, что сарматы чувствуют себя неуверенно: лесные края страшили их, степняки торопились к Данапру, к переправе на левобережную сторону. Степи — их дом, там они издали заметят чужака и без особых хлопот обезвредят, а здесь им за каждым кустом чудилась невидимая смерть. Извечная страсть — жажда добычи — привела их сюда. Теперь, с добычей, стоившей им немалых жертв, они спешили убраться восвояси, и чем ближе они были к Данапру, тем сильнее крепла у них надежда на благополучное возвращение домой. Наоборот, по мере того, как Данапр становился ближе, на душе у росских воинов становилось все тягостнее. Сарматы уводили в рабство их близких и соплеменников; о они ничем не могли им помочь. Безвыходность положения диктовала им самые отчаянные действия. Они торопили Фалея с нападением на конвой: теперь-то сарматы вряд ли станут убивать пленников — какой для них смысл вернуться в степь без добычи! Фалей понимал нетерпение товарищей, но молчал: слишком неравны были силы, да и не так-то просто обстрелять конвой, если сарматы двигались вперемешку с россами.
Занималось утро, из-за края земли выглянуло солнце, возвещая новый день, для одних полный надежды, для других последний в жизни.
Из непроглядной зелени леса послышался окрик:
— Кто такие? Куда держите путь?
— А ты кто?
Из зарослей выступил широкоплечий воин в остроконечном шлеме, из-под которого выбивались светлые вихры, в доспехах, с луком в руке. На поясе у него висел меч. За ним появились еще девятеро — все вооруженные, с луками наготове. Вихрастый широко улыбнулся, узнав Фалея, и Фалей узнал его: один из тех пяти, которых он учил ромейскому бою на мечах.
В лесу у воинов были кони.
Все обрадовались встрече и быстро договорились о совместных действиях. Общая беда делала ненужными лишние слова.
В отряде стало шестнадцать бойцов. Это уже немало, можно было дать бой.
Отряд рысью двинулся вперед.
Едва занялась заря, росские дружины собрались на краю загорьевского поля. Здесь возвели огромную краду [43] , перенесли на нее тела погибших воинов и жителей Волхова. Их обложили жиром свиней, овец и бычков, заколотых тут же. Потом краду подожгли одновременно с четырех сторон. Огонь быстро набирал силу, над полем вместе с дымом поплыли запахи погребения. Все это время дружины стояли молча, образовав широкий полукруг. Лица воинов были обращены в сторону розовеющего неба — туда, в светлый ирий, полетят души россов и оттуда будут напоминать о себе утренней зарей и новым солнцем.
43
Крада — ритуальный погребальный костер.
Огонь поглощал тела погибших, крада уменьшалась, оседала, в небо взлетали снопы искр, возвещая о том, что новые души отправились в ирий, а дружины по-прежнему молча стояли на месте. Лишь десятка два мужчин трудились не покладая рук: бросали в огонь полусгоревший хворост и обжаривали на других, обыкновенных, кострах туши жертвенных животных, предназначенных для стравы — поминок по соплеменникам.
Когда крада прогорела, останки павших уложили в общую домовину [44] . Потом дружинники, ведя коней на поводу, по одному прошли мимо праха, и каждый бросал на него горсть земли. Когда прошел последний воин, на месте погребения остался холмик, первая братская могила россов, погибших в войне с готами. А война только начиналась — вскоре росские дружины опять встанут перед врагами, защищая каждую пядь своей земли. Огненная крада — это не только погребение мертвых, но и клятва живых отомстить за смерть соплеменников…
44
Домовина — здесь: гроб, выдолбленный из дубовой колоды.
Потом была страва — ели мясо, пили из Вежинки, поили коней и, раскинувшись кто как, засыпали под березами, набираясь сил для ратных трудов. Каждый знал: тризна [45] будет не здесь, не у братской могилы, а в новой битве с врагами.
Из-за края земли вставало солнце, а души павших летели ему навстречу и сверху видели пестрые ковры полей и лесов, блестящие ленты рек, спящих росских воинов и пасущихся на лугах коней.
Бодрствовали одни дозорные — из числа тех, кому еще не довелось участвовать в бою.
45
Тризна — состязания воинов, сопровождающие погребение праха. Здесь имеется в виду не соблюдение ритуала с целью воздать честь павшим, а состязания на воинскую доблесть в битве с готами.
В небе уже кружили вороны, высматривая пищу.
На конях без седел прискакала ватага мальчишек, через спины лошадей перекинуты узлы и сумки — женщины послали для своих мужей хлеб, соль, мед и кое-что из одежды. Каждая знала, чего не хватает отцу, сыну, мужу или брату, и спешила передать ему, пока он еще недалеко от дома; каждая послала вышитое полотенце — оберег от несчастий, подстерегающих воина. В случае ранения оберегом можно будет остановить кровь и обмотать рану.
Когда солнце нагрело землю и дружины пробудились от сна, Апрелька передал отцу и брату Ивону, что собрала мать. Мальчишка восторженно смотрел на дружинников и воевод — молва о победе над готами уже разнеслась по округе.
— Отец, можно мне в Волхово? Только взгляну — и назад!
Воевода оставил вопрос сына без внимания, спросил:
— Как мать?
— Мы вернулись в Вежино! Можно в Волхово, отец?
— Незачем зря таращить глаза, сын. Вернись к матери, скажи, пусть уходит в лес.
Апрелька больше не настаивал на своем: слово отца твердо и нерушимо.
Мальчишки отошли в сторону — воеводы строили свои дружины. Волнующее зрелище: воины в доспехах, кони, как на подбор, рослые, специально предназначенные для походов и битв. Чуть ли не тысяча бойцов — разве устоит против них вражья сила!
Но воеводы не разделяли восторга подростков: мало воинов, слишком мало. С такой силой врага не одолеть, а война будет затяжная, кровопролитная…
Ивон подъехал к Лавру Добромилу.
— Бери моих людей под свое начало, отец!
— Иль не способен, сын?
— Боюсь, не догляжу чего.
— Я тоже боюсь — кто не боится, тот не воевода!
— Что мне делать?
— Поедешь к Данапру, помоги Остане. В пути собирай воинов. Если встретишься с готами, в открытую битву не ввязывайся, старайся бить из засад.
Ивона, сына Лавра Добромила, знали в округе: он был первым помощником отца-воеводы, его уважали за здравомыслие и смелость. История с Агной повредила ему, так как дала повод упрекнуть в нерасторопности, но она же научила его не поддаваться первому порыву чувств и не принимать поспешных решений. Основательность, с какой он восстанавливал свою честь, произвела впечатление даже на Брониславов: кроме Темной Вивеи, никто из них не желал ему зла.
Воины, ставшие под стяг Ивона, хотя и не могли сравнить своего воеводу с прославленными Войславом и Добромилом, но вполне доверяли ему. Он был виден собой, спокоен и тверд в рассуждениях, никогда не действовал сгоряча.
На стяге Ивона, сотканном и сшитом Васеной, среди квадратов засеянного поля, означающих постоянно обновляющуюся жизнь, ярко выделялся шестилучевой знак всемогущего Дажьбога [46] , творящего жизнь, тепло, свет и мечущего очистительные молнии. Подобные изображения были и у других воевод — вся юго-восточная окраина росского мира ходила под такими стягами.
Воеводы поклонились богам родной земли, обнялись, расставаясь друг с другом, и сели на коней. Воины тоже поклонились и вскочили в седла.
46
Дажьбог — сын Сварога (Рода, Стрибога, Святовита), бог света и солнца, податель благ, покровитель праславянских воевод, а впоследствии — покровитель русских князей.
Дружины снялись с места, — каждая за своим воеводой. Ивон направился к Данапру, Лавр Добромил и Войслав — в верховья Вежи. Оба воеводы оставались в центре окраинных росских земель. Бронислав повел своих людей к Гипанису. По пути дружины будут вбирать в себя новые отряды бойцов, пока не наберется войско, способное дать решительный бой главным силам готов и заставить их покинуть росский край.
Отряд Фалея скрытно обогнал сарматов, спешился и, оставив в овраге коней, затаился в кустах, приготовив луки и стрелы. Степняки возвращались к Данапру по тропе, проложенной ими несколько дней тому назад. Она четко выделялась среди некошеной травы. В тридцати-сорока шагах от нее, на крутом склоне лесистого оврага, россы устроили засаду. Овраг был недосягаем для сарматских конников и удобен для спешившихся россов: отсюда можно было нанести внезапный удар по врагу, а в случае необходимости скрытно отойти к лошадям.