Чтение онлайн

— Я прикажу разорвать его конями!

— Тогда ты потеряешь брата, Фарак.

Сармат схватился за меч — но теперь сам Зенон стал перед ним, а оба матроса были готовы прийти на помощь. Фарак заскрипел зубами: за Зеноном стояли силы, которые властвовали над всем побережьем Понта и даже в южной части сарматской степи. В прошлом Зенон был танаисским пресбевтом; ему покровительствовал боспорский царь, сарматские вожди не чинили ему препятствий в торговле со степью; синод [55] , в котором он состоял, — богатейший и могущественнейший в восточно-эллинском мире… Фараку поневоле снова пришлось сдержаться.

Видя, что сармат успокаивается, Зенон напомнил:

— Пора в путь, Фарак.

При этих словах Фарак очнулся от овладевшего им дурмана ярости.

— Да, пора!

Он поспешил на берег. От корабля к кораблю полетели команды Зенона, всадники на берегу уже вытягивались в походную колонну.

Перед сходнями Фарака ждал оседланный конь. Фарак вскочил в седло и, как был, без доспехов, направился в голову колонны. Его доспехи везли на другом оседланном коне. В случае необходимости он всегда мог надеть панцирь и пересесть на запасного коня. Остальные сарматы ехали в доспехах, настороже: на том берегу готы, да и от россов можно ожидать всякого…

Матросы подняли якоря, весла пришли в движение — суда отошли от берега и дружно распустили паруса.

Фарак ехал с каменным лицом, в голове у него тяжело перекатывались мысли — одна мрачнее другой. Он поглядывал на корабли Зенона и вновь переживал недавнюю сцену на борту. «Пусть пока плывут, — мстительно думал, — они своей кровью заплатят мне за это унижение, я им еще покажу, как смеяться над Фараком! И тебя, братец, достану, ты станешь навозом, по которому ступит мой конь…»

Видя, что начальник не в духе, степняки ехали молча, не смея произнести ни слова.

Тем временем Фалея отвели на корму и заперли в тесной каюте. Он прислушался: похлопывали паруса, и изредка раздавался зычный голос Зенона.

Купец Зенон был сыном своего бурного времени. Средних лет, рослый, мускулистый, он одинаково успешно владел секретами торгового ремесла и рукопашного боя. Одевался он, как все купцы Боспорского царства, торгующие со степняками, наполовину по-эллински, наполовину по-сарматски, а в случае опасности носил поверх укороченного хитона [56] прочную кольчугу работы эллинских мастеров. На поясе у него обычно висел меч.

Зенон обладал острым умом и обширными знаниями. Он бегло изъяснялся на многих наречиях и был в курсе всех основных событий в империи, получая о них сведения из первых рук. В торговых делах он мог потягаться с самыми искушенными сирийцами и иудеями, и если терпел убытки, то толко на море — по вине бури и волн. Он пускался в опаснейшие предприятия, не страшась трудностей и расстояний. В случае нападения пиратов на его корабли он действовал и как заправский стратег, и как солдат, орудуя мечом не хуже ромейского легионера. Стремление к наживе в торговых делах сочеталось в нем с неутолимой жаждой нового, что и привело его на северо-восточную окраину античного мира — в город Танаис, за которым начинался безбрежный варварский мир, никем не исхоженный, не измеренный, не описанный. Эти края манили к себе любознательного Зенона. Купец, солдат, этнограф, лингвист, он был одним из первопроходцев в мире варваров. Он вез в отдаленные земли свой товар, а назад привозил, кроме новых товаров, знание о краях и народах. Он вел этнографические записи, составлял и уточнял маршрутные и географические карты. Как и многие его коллеги-купцы, он принадлежал к числу образованнейших людей и имел собственное представление о путях развития общества и культуры своего времени.

Торговля с варварами требовала незаурядного мужества, зато это была чрезвычайно выгодная торговля. Надо было только не страшиться неведомых земель. И Зенон не страшился: он углублялся в такие дали, где до него едва ли ступала нога эллина. Он поднимался до верховий реки Танаис, побывал на великой Ра, переправился через нее, пересек огромные заречные степи, достиг Рифейских гор, где скупил у местных племен немало золота и драгоценных камней. Он шел по неведомым тропам, постоянно готовый и к торгу, и к битве. Он не раз подвергался смертельной опасности, но ничто не останавливало его. Убежденный, что торговля — самое эффективное средство связи племен и народов, он заключал сделки с племенными вождями, приобретал у них верблюдов и смело бороздил сухопутные степные дали. Он вез варварам украшения, посуду, тонкие восточные ткани, оружие выделки превосходных боспорских мастеров и обменивал на пушнину, золото, мед, воск.

Неуемный интерес к новому, неизведанному привел его к другой могучей реке варваров — к Данапру, и он путями, неизвестными даже его энергичным коллегам из Ольвии, поднялся по ней в самую сердцевину росского мира. Как торговые партнеры россы пришлись ему по душе: торговля с ними оказалась чрезвычайно прибыльной, он дорожил ею и был предельно аккуратен в выполнении их заказов. Россы покупали все, что он привозил, а охотнее всего приобретали металлические изделия в обмен на пушнину, мед и хлеб. Так продолжалось много лет. Зенон поднимался все выше по Данапру, и всюду его принимали как дорогого гостя. Но этот последний рейс разом подорвал его репутацию честного торговца и дружбу с россами, хотя сам Зенон был меньше всего повинен в организации кровавого набега на россов. Набег был задуман и осуществлен сарматами, а Зенона поставили перед свершившимся фактом, и он уже ничего не мог изменить, став таким образом невольным соучастником кровавого действа.

Механику этого зловещего акта уяснить было нетрудно: набег свидетельствовал о том, что и для Боспорского царства — прежде всего для окраинного Танаиса — наступали трудные времена. Рим уже не мог, как прежде, устрашать варваров, наседавших на него со всех сторон. Боспор сам заботился о своей безопасности: почти двести лет он успешно оборонялся от кочевников. Но степь была безгранична, племена в ней бесчисленны, а боспорские города занимали лишь узкую полоску земли вдоль морских побережий. Все кочевники, появляющиеся в припонтийских степях, обращали на нее внимание. Зрелище огромных селений, окруженных мощными крепостными стенами, поражало степняков, а от искусных изделий эллинских мастеров у них разбегались глаза. Медленно, но безостановочно кочевники накапливались у границ Боспора. Города, как магнитом, притягивали к себе степняков и по-своему объединяли их — в стремлении завладеть богатствами эллинов.

Взаимоотношения городов и степи никогда не были просты. Прибрежные сарматы, общаясь с эллинами, отчасти попали под их влияние, переселялись в города. Эти эллинизированные варвары, не утратившие связь со степью, способствовали торговле эллинов со степняками и как могли оберегали города от чересчур буйных степных соплеменников. В свою очередь, и эллины попали под влияние кочевников: они перенимали у степняков одежду, оружие, военную тактику, приучали детей к верховой езде. Однако взаимовлияние далеко не заходило. Эллины оставались предпринимателями, торговцами, ремесленниками, земледельцами, а сарматы — кочевниками, до поры до времени нуждавшимися в городах прежде всего как в торговых партнерах. Степь считалась с городами лишь постольку, поскольку еще не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы овладеть ими. Теперь обстановка изменилась: слабость Рима стала фактом, известным каждому варварскому вождю, а участь слабого во все времена и у всех народов была одна: подчинение или смерть. Не воспользоваться слабостью соседа считалось у степняков таким же позором, как трусость. Соседи боспорских городов — сарматские племена — почуяли верную добычу. Те самые вожди, которые поощряли эллинских купцов торговать со степью, уже придумывали план общего нападения на города — зачем покупать дорогостоящие товары, если можно одним ударом завладеть ими! Удар должен быть тщательно подготовлен: эллины не сдадутся без борьбы. Сила античных городов издавна основывалась на торговле, — значит, следовало подорвать торговлю, свести на нет: тогда боспорские легионы останутся без заработной платы, а задаром солдаты воевать не станут; безопасность городов зависела также от разобщенности варварских племен, — значит, надо было объединить племена, направить против империи. Это легче сделать, когда племена родственные. Гораздо труднее заключить договор с иноязычными, такими, как россы. К тому же они землепашцы и не помышляют о войне, если их не вынуждают к ней. Значит, надо было любыми средствами настроить их против эллинов, прежде всего против Ольвии. Сарматы не без умысла продавали пленников-россов ольвийским купцам. Ольвия — торжище россов, они везли туда хлеб, меха, мед, воск. Что здесь эллины превращали их соотечественников в рабов, оскорбляло достоинство россов, настраивало их против ольвиополитов. На весах высшей справедливости эллины-покупатели оказывались более ненавистны россам, чем сарматы-продавцы, с риском для собственной жизни добывающие пленных. Поход Лавра Добромила к стенам Ольвии красноречиво свидетельствовал о недовольстве россов ольвиополитами. Сарматские вожди, исподволь усиливая рознь между россами и эллинами, рассчитывали, что их западные соседи невольно обратят свой взор на богатства южных городов и повинуясь жажде мести и разбоя, ринутся на Ольвию и города Тавриды, — тогда сарматы устремятся на свой юг, на Танаис, Пантикапей, Фанагорию.

Впрочем, пробудить у россов жажду разбоя было не просто. Они не имели обыкновения теснить соседей, а войне с ними, в силу естественного здравомыслия, предпочитали деловые переговоры. Зачем обнажать против кого-то меч, если в этом нет никакой нужды! Земля велика, мало заселена, изобилует пищей — люди всегда в состоянии удовлетворить на ней свои потребности и свое чувство свободы. Зенон не помнил, — а память у него была обширна! — чтобы россы, подобно готам или сарматам, огромными людскими скоплениями передвигались с места на место. Конечно, и они пребывали в постоянном движении, только оно было малозаметно, не бросалось в глаза: они спокойно заселяли новые, свободные земли, сохраняя за собой старые, и никто не знал, где границы их племен на севере, на востоке и на юге. В лесах их селения отстояли довольно далеко одно от другого: чужеземцев им здесь опасаться не приходилось; они отвоевывали у леса под пашни участки земли, два-три года пользовались ими, потом принимались за новые участки — по соседству с прежними, сеяли на них. Так постепенно, из года в год, из десятилетия в десятилетие, среди дремучих лесов появлялись поля, расширялась зона лесостепи. Лес, конечно, доставлял россам немало хлопот, но он же оберегал и кормил их, давал им дрова, строительный материал и болотную руду, из которой они варили железо. Их быт, традиционный, целесообразный, простой, вполне удовлетворял их. Они были нормальными детьми природы и не мыслили себе жизни вне ее. Все вокруг было для них живое и необходимое. Они рождались, росли, старились и умирали, а рядом с ними и вместе с ними жили леса, поля и болота, звери, птицы и рыбы. Этот необъятный земной мир повиновался общим законам дня и ночи, временам года и всевластию стихий. Осознание полноты и целесообразности бытия делало россов наблюдательными и уравновешенными людьми. Медведь для них был и охотничьей добычей, и «батюшкой-зверем», охранителем домашних стад; волк — и грозой домашнего скота, и верным слугой человека; лось давал им обилие мяса и добротные шкуры, идущие на изготовление прочнейших кож, и он же, воплотившись в созвездие, указывал им ночью путь; болота были и вместилищем разной нечисти, и защитницами от врагов — это среди непролазных топей поднимались лесные грады. На болотах человека подстерегала разноликая хворь, и тут же росли клюква и брусника, поддерживающие у него здоровье и силу… Сама жизнь обязывала россов воспринимать предметы и явления с разных сторон. Изменить их быт едва ли было возможно. Они люди оседлые, обжитые места покидали неохотно, только по необходимости. Но и покинув, опять селились в лесах, упорно превращая их в лесостепь, сеяли и растили хлеб. Многолюдство привлекало их только во время празднеств, о походах за тридевять земель они и не помышляли.

Но Зенон знал: россов много, и стоило им собраться вместе, ощутить свое множество и силу — и их уже не просто будет остановить, вернуть в лесостепные селения. Множество людей, собравшихся вместе, подчиняется уже иным законам, несовместимым с законами отдельной личности. Охваченные общим порывом, массы жаждут деяний, им нужна цель, размах, движение, они подобны весенней воде, затопляющей землю…

Сарматы выбрали подходящий момент, чтобы пробудить дремлющую среди лесов росскую силу. Со стороны Венедского моря [57] , от Одра и Вистулы на россов хлынули орды готов. Чтобы выжить, россы должны будут сплотиться между собой, встать перед пришельцами, заставить их покинуть росские края. Готы вряд ли пойдут на затяжную войну с россами: между теми и другими немалого общего, что в конце концов примирит их. Да и чего им искать у россов? Они такие же варвары, у них нет государства и нет иного богатства, кроме земли, людей, скота и продуктов натурального хозяйства. Все это есть и у готов. Они стремятся на юг, к эллинским городам, они только пройдут по росским землям к границам империи. Правда, разрешения у россов они не спросят — право идти, куда им хочется, они завоевывают мечом…