Чтение онлайн

Перед мысленным взором Зенона раскрывалось драматичное будущее: торговля с россами прекратится, а это скажется на могуществе понтийских городов, прежде всего — Ольвии; сарматы, почувствовав слабость эллинов, разорвут и без того непрочное соглашение с ними. Готы пойдут на юг, россы — не исключено — последуют за ними. Тогда северо-восточные границы Римской империи разом рухнут под напором варваров — сарматов, готов и россов…

Зенон всегда обходился без сарматского сопровождения, он сам умел позаботиться о своей безопасности. У него была хотя и небольшая, но надежная дружина из проверенных людей эллинского, фракийского и малоазийского происхождения, в совершенстве владеющих оружием. Если торговый караван двигался по суше, охрана ехала на конях — каждый воин настороже, каждый готов к бою; если Зенон избирал водный путь, половина дружины сидела на веслах — гребцам он платил вдвойне.

Но с некоторых пор степняки по своей воле начали присоединяться к торговым караванам. Зенон решительно протестовал против этого сопровождения, затрудняющего торговлю с россами, но сарматы игнорировали его протесты: они были у себя дома и делали, что хотели. Скрепя сердце он примирился с этим. В конце концов нет худа без добра: отряды сопровождения служили ему защитой от других степняков. Однако отношения с россами сразу испортились. Зенон торговал, а сарматы грабили приданапрские селения и хватали молодых здоровых россов, чтобы продать их на ольвийской или танаисской агоре [58] . При этом они нагло требовали, чтобы эллины везли на своих судах их добычу, да еще платили им за конное сопровождение. Собственно, караван судов служил им только прикрытием, пользуясь которым, они занимались разбоем. Нередко сарматы присоединялись к каравану уже с добычей, а то и вообще уходили от него, что, однако, не мешало им по возвращении в Танаис требовать от купца плату за сопровождение каравана. Зенону приходилось мириться с происходящим: выгоды, которые он получал от торговли, намного превышали его расходы.

Действовали сарматы коварно: когда купеческие суда приставали к росскому берегу для торга с россами, сарматы на другом берегу вели себя как добрые соседи: расседлывали и пускали пастись коней, сами отдыхали в тени деревьев или купались в Данапре, все своим видом показывая, что им нет никакого дела до судов и россов. Так они могли поступать несколько раз, внушая россам мысль о своем миролюбии, и добивались, чего хотели: россы переставали видеть в отряде степняков угрозу для себя. Тогда-то степняки и являли свой разбойный лик: они скрытно, в безлюдном месте, ночью переправлялись на правый берег и нападали на росские селения.

Но в этот раз им не повезло: добыча оказалась невелика и стоила больших потерь. Не меньше сарматов пострадал Зенон: он утратил доверие россов, отныне путь к ним был для него закрыт. Фарак подорвал его торговлю и дружеские связи с россами. Было отчего негодовать на степняков, но порвать с ними Зенон все равно не мог, и они это знали. Он зависел от них, особенно теперь, когда на правом берегу были готы. Ссориться с сарматами — значило навлечь на себя беду. Вскоре им предстояло идти степью, потому что плыть по Данапру дальше нельзя: впереди непроходимые речные пороги. Придется высадиться на сарматском берегу, а там эллины будут во власти степняков. Правда, пока еще Зенона защищало от их произвола торговое соглашение со степью, но день, когда Фарак продиктует эллинам свою волю, близился. Боспор по-прежнему сдерживал напор кочевников, но степь продолжала накапливать силы для удара по городам. Чувствовалось: гроза вот-вот разразится, и эллинский мир зальет кровь. Тогда Зенону не поможет никакой охранный знак. Беда неминуема: против восточных провинций Рима поднималась вся степь. Всюду, вблизи и вдали от границ империи, где только паслись конские табуны, старейшины родов все чаще обращали свой взор на юг, к морю. Наиболее воинственные из кочевников — аланы — уже не раз совершали кроваво-огненные набеги на имперские города Малой Азии. Их внимание привлекали также богатые боспорские города — аланы исподволь готовились к нападению на них и сколачивали союз племен, готовых выступить вместе с ними. Только одно обстоятельство задерживало выступление степняков: готы, передовые отряды которых уже давно появились на Истре и Тирасе [59] , а теперь достигли Гипаниса и Данапра; за ними в северные припонтийские степи хлынули главные силы готов. Впервые сарматы столкнулись с готами за Тирасом. Пришельцы оказались опасными, их натиска не выдерживала даже сарматская конница: они теснили сарматов на восток, к Гипанису и Данапру. Готы — превосходные воины, постоянно нацеленные на добычу, война была их стихией. Перед готской угрозой сарматский мир затаился, насторожившись: не время было нападать на эллинские города. В битвах с эллинами падет немало сарматских воинов, и тогда некого будет выставить против готов. Вожди кочевников всерьез задумались, чем закрыться от готских орд. Выход нашелся сам собой: россы. Вступив в войну с готами, они ослабят грозных пришельцев. Тогда готы будут уже не так опасны для степи, и она может двинуться на южные города. Но пока существовала готская угроза, сарматы вынуждены были поддерживать мирные отношения с эллинами. Общая опасность объединяла их, побуждала сарматских военачальников видеть в городах не только объект возможного грабежа, но и союзника в борьбе против готов. До поры до времени…

Многоопытный Зенон не заблуждался: эллинов ждали плохие времена.

Каюта, в которой заперли Фалея, была полутемной и, как все корабельные помещения, довольно тесной. Свет и воздух проникали в нее сквозь узкие отверстия. Фалей взглянул в них — за бортом бурлили воды Данапра. Он был здесь широк, как Истр.

Когда глаза привыкли к полумраку, Фалей разглядел тюки пушнины и амфоры с вином. Амфоры были аккуратно закреплены вдоль бортов. Из плетеных чехлов наружу выступали изогнутые ручки да горлышки, плотно закрытые пробками.

От пушнины исходил резкий, неприятный запах, зато вид амфор доставил Фалею настоящее удовольствие. Ему вспомнился дом отца, виноградники, давильни, где под ногами работников виноградные гроздья отдавали заключенный в них сок. Он пряной струйкой стекал в чаны, из которых его переливали в огромные пифосы [60] , где он хранился до тех пор, пока не превращался в густое, искрящееся на солнце вино, а без вина нельзя представить себе жизнь эллина. Вином, разбавленным родниковой водой, утоляли жажду, вино, опять-таки разбавленное, пили во время празднеств, вино предлагали гостю, вином отмечали торговую сделку, встречу с друзьями, свадьбу, день рождения сына или дочери. Разлитое по амфорам, его брали с собой в дальнюю дорогу, продавали и обменивали на товары. Спрос на вино никогда не иссякал — оно давало виноделу хорошую прибыль.

Амфоры живо напомнили Фалею его родину, ему захотелось увидеть теплые дали эллинского моря, светлые паруса кораблей, великолепные города, оливковые рощи, услышать македонский говор. Он вспомнил детство, братьев и сестер, деловую суету отцовского дома, большие, всегда чем-нибудь встревоженные глаза матери. Да и было отчего: отец часто уходил в море, а там купца поджидали бури и пираты; неспокойно было и на земле, всюду лилась кровь — восставали рабы, налетали варвары, вслед за ними начинался разгул солдатни; время от времени людей выкашивала чума. Жизнь человека стоила не дороже камня на дороге…

Детство Фалея было неотделимо от бед, потрясавших Элладу и в конце концов поглотивших его близких, кроме сестры Асты. Еще мальчишкой он понял: выживает только тот, у кого крепкие мускулы, трезвый ум и острый меч; и когда вырос — стал солдатом. Он своими глазами увидел половину тогдашнего мира — всюду было одно и то же: война. Неисчислимое множество людей занимались разрушением культуры, быта, семьи, традиций, племен, городов, государств. Рим тысячу лет поглощал страны и народы, сея на завоеванных им землях семена ненависти и грядущих кровопролитий. Фалею не раз доводилось видеть, как восставали против Рима покоренные народы, предавая все разрушению и смерти. Уже давным-давно никого не интересовало то, что тревожило великих эллинов: Гомера, Эсхила, Софокла и Эврипида, — судьба отдельной личности. До нее ли, когда гибнут племена, народы и государства! История была на том этапе, когда отдельный человек не значит ничего; а где человеческая личность обесценивается, там утрачивается мера вещей, стирается граница между добром и злом, господствует смерть. Смерть — не жизнь! — стала главной реальностью, смерть от солдатского меча, от копья варвара, от огня, от чумы, от разного рода насилия, затопившего мир…

Фалей, быть может, дослужился бы до трибуна, а при удачном стечении обстоятельств — и до консула, но вероятнее всего, кончил бы свою жизнь в одном из бесчисленных сражений, убежденный в том, что иначе и не могло быть. Его тело предали бы огню, а его род канул в забвение, если бы не встреча с россами, которая встряхнула его, заставила оглядеться вокруг себя и вернуться к давно забытым жизненным ценностям.

Россы меньше всего дорожили тем, во имя чего многие народы служили богу войны, — богатством и властью, зато превыше всего ценили личную свободу, смелость, честность, гостеприимство и доброту, то, чему давным-давно не оставалось места во взбудораженной войнами, залитой кровью Римской империи. Жажда разбоя еще не коснулась их. Они возделывали свои не очень-то урожайные земли, охотились, ловили рыбу, бортничали, по мере надобности варили и ковали железо и вполне довольствовались своей жизнью. Они чтили своих удивительно мирных богов, главнейшими из которых были творец всего сущего Род, покровительница плодоносящей земли Макошь и мать вечно обновляющейся жизни Лада. Они почитали Ярилу, осеменяющего землю, женщину и животных, поклонялись Волосу, охранителю домашнего скота, русалкам, вызывающим росы, туманы и дожди, не забывали домашних божеств, охраняющих очаг, и только где-то за всеми этими божествами стоял Перун [61] , бог скорее межплеменной, чем росский, потому что он напоминал воинствующих богов других народов — эллинского и скифского Ареса [62] , германского Донара [63] , скандинавского Тора…

Теперь, вспоминая солнечную Элладу, он невольно думал о запутанности людского бытия в больших городах и государствах. Ничего подобного у россов не было. Конечно, и у них хватало своих собственных проблем, но они жили здоровой, естественной жизнью. В империи о них знали мало: у них не было ни городов, ни каменных храмов, так что Риму, готовому ради добычи и власти над народами послать свои легионы хоть на край света, и в голову не приходило воевать россов, будто их и не было…

Знакомое чувство нахлынуло на Фалея — он не раз испытывал его, стоя в рядах ромейского легиона, когда шесть тысяч обученных, натренированных бойцов повиновались мановению руки трибуна. По одному только его жесту обнажалось шесть тысяч мечей, образуя неодолимую преграду для любого противника и все сметая со своего пути в атаке. Это чувство непобедимости строя, в котором он стоял, опять ожило в нем, когда он думал о россах. У них не было доведенных до совершенства легионов, а их дружины собирались по мере надобности и расходились по домам, как только нужда в них проходила, но это были надежные дружины. У стен Ольвии он видел росских воинов в атаке. Их вел воевода Добромил, а Фалей тогда командовал ромейской когортой. Россы рассекли ее пополам, а его взяли в плен. Второй раз он видел росскую дружину у Данапра — ее привел Ивон, сын Добромила. Она надвигалась с ровным шумом конских копыт, нестройно, растянувшись, а у Данапра сомкнулась в один монолит. Опытным взглядом Фалей тогда уловил ее основное качество: прочность. То, что он недавно пережил, сражаясь вместе с россами против сарматов, принесло ему глубокое удовлетворение: россы были надежными бойцами…