Чтение онлайн

Часов в 10 пришел врач, молодой и довольно приветливый, Владимир Григорьевич Покровский, он не нашел у меня ничего, но, для профилактики, решил подержать дня три в лазарете. Когда назначенный им срок прошел и он последний раз осматривал и прослушивал меня, Евгения Петровна (надзирательница) спросила его:

– Так что же это все-таки с ней было?

Доктор пожал плечами и ответил:

– От избытка впечатлений организм переутомился.

– Что же ее под стеклянным колпаком, что ли, держать?

На четвертый день, после обеда, я пришла в класс. Был урок немецкого языка.

Немецкий начинали учить с седьмого класса. Причем это был уже третий урок. Я французский-то плохо знала, а тут совсем почувствовала себя пешкой. Я заметила, что девочки уже пообвыкли, научились откидывать парту, быстро вставать и громко и непринужденно отвечать на вопросы. Учительница немецкого языка меня не вызывала, только сказала мне, что надо догнать пропущенное. Следующий урок был русский. Вошла пожилая дама, она посмотрела в журнал и сказала:

– Девочка Лодыженская, пройдите к доске.

Я не сразу вылезла из-за парты и как-то боком вышла на середину класса. Отвечала плохо, и, когда она заставила меня писать на доске, строчки неуклонно ползли вниз. В переменку я заметила, что Тина сдружилась с компанией девочек, с ней была моя пара с капризным лицом и ее подруга Тома Бугайская. Я чувствовала себя как-то на отшибе. Когда вечером все сели за приготовление уроков, стеснялась спрашивать: мне казалось, что показывают мне нехотя, каждый хочет отвязаться от меня, а обратиться к классной даме мне не пришло в голову.

Вообще, роль классной дамы в институте – это далеко не то, что современный классный руководитель. Классухи, как их прозвали девочки, абсолютно не интересовались ни психологией, ни переживаниями своих воспитанниц, их, по-моему, даже не интересовала успеваемость: хотя они и ругали нас за плохие отметки, но это было чисто формально, потому что отстающим они никогда не помогали, а может быть, и не умели помочь. В поле их зрения были: языки, манеры, порядок и послушание.

Каждую субботу выводились индивидуальные отметки: за поведение, за порядок, за французский и немецкий разговор. В классе могли происходить разные события, организовались две партии, враждовавшие между собой, весь класс мог дразнить и изводить какую-нибудь одну несчастную за проступок или просто так, без причины, – классухи делали вид, что они ничего не замечают, хотя не заметить это было невозможно. В общем, это был не руководитель и не воспитатель, а надсмотрщик, который обязательно читал твою переписку с родителями и следил, чтобы ты не вышла лишний раз в коридор. Тогда, запуганная и удрученная, я, конечно, этого ничего не понимала, но чувствовала, что классная дама ко мне так же безразлична, как и начавшие меня презирать девочки. От этих мыслей я все больше и больше мрачнела и тупела.

Следующий день была суббота. До всенощной нам разрешили немного отдохнуть и поиграть. Девочки пошли к своим корзинкам и шкатулкам. В конце класса, у стен, стояли большие шкафы. Один был с книгами, в нем находилась классная библиотека, весьма скудная (цензура была жестокая), а в двух других помещалось наше скромное имущество – можно было иметь при себе: почтовые принадлежности, фотокарточки и, в младших классах, любимые игрушки. Все это складывалось в небольшую корзинку или шкатулку. Когда я достала свою куклу Наташу, мне показалось, что запахло домом, так живо вспомнились мама, Таша, няня, захотелось заплакать, но я сдержалась. Должна сказать, что за весь длинный период моих первых в жизни грустных переживаний я ни разу не плакала. Может, оттого мне так и тяжело было.

– Какая у тебя красивая кукла, – сказала Тома Бугайская, – иди играть с нами в институт.

Я согласилась. Сдвинули парты, положили книги, как будто столы, и стали рассаживать кукол.

– Моя будет княжной Джавахой, – заявила моя пара, ее звали Катя.

– Моя Людой Власовской, – поспешила Тома, – а твоя, хочешь, будет Бельской, – обратилась она ко мне.

Я согласилась.

– Ну, что ж ты, Бельская, не шалишь? – спросила Катя.

– А почему должна шалить Бельская?

– Так мы же играем в Чарскую, ты что, не читала «Записки институтки»?

– Нет, – растерялась я.

– Ну, с ней неинтересно играть, я не хочу, – сказала Катя. И я, забрав свою Наташу, уныло поплелась на свою парту.

На другой день неприятности меня ждали уже с утра. Когда наша классная дама Нина Константиновна Гаусман строила нас в дортуаре в пары (дортуаром назывались спальни, помещавшиеся на третьем этаже), моя пара Катя заявила, что она со мной ходить не будет.

– У нее уши грязные.

– Пойди и быстро вымой уши, пока я проверю у всех ногти, – сказала мне Нина Константиновна.

Я выполнила приказание.

– Все равно они у нее грязные, – капризно протянула Катя, когда я встала опять с ней рядом.

Нина Константиновна молча взяла меня за руку и поставила в первую пару. Не отпуская моей руки, она стала спускаться по лестнице в столовую, а за нами потянулся весь класс.

– Будешь ходить в первой паре, стрижок, – вдруг ласково сказала она.

Я стала молча разглядывать ее. Форменное платье на ней было наряднее других. Оно все отделано мелкими складками, из воротника и рукавов выглядывают кружевные белые рюшки. Причесана она тоже затейливо, на лбу и шее много кудряшек. Позднее я узнала, что классухи делились на вредных и безвредных. Нину Константиновну относили к самым безвредным. Она была некрасива, но в глазах ее было что-то доброе. Я разглядела также свою новую пару. Звали ее Оля Менде, она перешла в седьмой из приготовительного, но держалась как новенькая – робко и обособленно. Лицо у нее было старообразное, какое-то птичье. Вот кого она мне напоминала – сову! Глаза такие же мрачные и посажены близко к носу. Завтрак, как и полагалось, прошел в молчании. Когда мы пришли в класс, Оля обратилась ко мне:

– Хочешь дружить со мной?

– Ладно, – равнодушно сказала я.

Было воскресенье, нам разрешили до обедни заняться игрой или чтением. Оля пришла и села ко мне на парту. Но разговор не вязался.

– Давай письма домой писать, – предложила я. – Я еще маме не написала ни разу.

– Давай, – согласилась она.

Я пошла достать почтовые принадлежности. Когда проходила мимо последней парты, меня окликнула очень толстая девочка, Нина Полякова, тоже из породы тихонь.

– Я тебе секрет скажу, – и зашептала мне на ухо: – Не дружи с Менде, ее дразнят и тебя будут дразнить. Лучше ни с кем не дружи, как я.

Мне было все равно. Потянулись длинные, унылые дни.

Мама часто писала мне. Дом уже готов, они переехали в него: «Думаю, что он тебе понравится». Еще бы не понравиться. Но все это далеко и кажется нереальным. Я отвечала ей официальными, вымученными письмами. Классухи требовали, чтобы мы обязательно сообщали родителям свои отметки, а порадовать маму мне было нечем.

Режим дня мне казался очень трудным. В 7 часов утра оглушительный звонок, зажигается электричество, и мы должны тут же вскакивать. Каждая минутка рассчитана: нужно постелить постель без единой складочки, вымыться до пояса, еще мне не надо причесываться. Одеться. В 20 минут восьмого приходит дежурная классная дама. Она просматривает тумбочки, постель и спускается с нами в столовую. Там мы минут 15 слушаем молитвы, читают по очереди воспитанницы третьего класса. Пьем чай и опять же парами поднимаемся в класс. Мы приходим в 8 часов, а уроки начинаются в 8 часов 30 минут. Так вот, вместо того чтобы дать девочкам свободно повторить уроки, за эти полчаса нас заставляют заниматься с дежурной классухой по ее языку. С полдевятого до полпервого четыре урока с десятиминутными переменами. В полпервого мы направляемся, конечно парами, на третий этаж мыть руки и потом спускаемся в столовую обедать. В час обед кончается, и мы до двух часов гуляем. С двух до четырех еще два урока. С четырех до пяти у малышей опять прогулка, у старших спевки и уроки музыки. В пять ужин. С полшестого до полвосьмого приготовление уроков. Из класса выйти нельзя, обстановка почти как на уроке. Я делала все как автомат.

Самый трудный момент была для меня прогулка. Мы ходили взад-вперед по саду под бдительным присмотром классух. В саду было две площадки, одна для старших, там играли в теннис, а зимой катались на коньках. Вторая для младших, на ней играли в «знамя» и в «казаки и разбойники». Оттуда доносились веселые крики. Но ни меня, ни Менде, ни Полякову в игры не принимали. Да я, по правде сказать, и не пошла бы, если позвали, боясь сделать очередную оплошность. Я иногда задавала себе вопрос: «Что же со мной случилось?» Я всегда была такая неугомонная, «егоза» – звала меня няня. Но ответа найти не могла. Становилось холодно. Мы старались ходить ближе к входной двери, из которой появлялся долгожданный швейцар Иван с колокольчиком, извещающий о конце прогулки. Тот самый швейцар в ливрее и с бакенбардами. <…>