Чтение онлайн

А в смысле цветов преобладал белый – стены, потолки, двери и окна. Да и одежда воспитанниц имела преимущественно белый цвет. Белые кофточки, правда юбки синие, но они больше чем наполовину закрыты белыми передниками, а красные кожаные пояса вообще малозаметны. Наша форма была задумана в виде национального царского флага. Белый, синий и красный. <…>

– Барышню Лодыженскую на прием, – сказала, открывая дверь, старшая нянечка Варя.

«Кто бы это? – думала я по дороге. – Мама в Отякове».

В дверях залы стояли две дамы в шляпках. Сашенька и Машенька! Я не сразу узнала их, потому что никогда не видела Сашеньку в шляпке, обычно она носила на голове какие-то черные кружевные косынки. Я бросилась к ней на шею.

– Боже мой, Лелечка, да какая же ты худая и бледная, а где же твои косы? – приговаривала Сашенька, целуя меня… У Машеньки в руках был громадный торт.

– Вот, мы тебе привезли, – протянула она мне коробку.

Я пришла в ужас.

– Что вы, нам не разрешают здесь торты, – соврала я, представив себе, как я потащу его в класс и как будут надо мной смеяться.

Но Сашенька протестовала:

– Не может быть, возьми, Леля, там твои любимые безе и крем.

Я упрямо мотала головой. И у меня даже не появилась мысль о том, что девчонки, наверное, с удовольствием съели бы со мной этот торт.

– Ну что ж делать, мамаша, – сказала Машенька, – если не разрешают. У нас в пансионе разрешали.

– Ну, Бог с ним, расскажи, как ты живешь, как учишься? – говорила Сашенька, усаживаясь на стул.

– Ничего, – ответила я, чинно садясь рядом, хотя раньше бы обязательно села к ней на колени.

Я опять впала в свою апатию и очень вяло отвечала на их вопросы. Затем взглянула на большие часы, висевшие на стене, и сказала:

– Вы знаете, ведь сегодня приема нет и меня отпустили ненадолго.

– Что приема нет, я знаю, еле допросилась тебя вызвать. Ну и строго у вас, настоящая казарма. – И, вздохнув, Сашенька добавила: – Вон как ты переменилась, прямо на себя не похожа!

Вечером меня обрадовала Нина Константиновна:

– Стрижок, тебе письмо, – и подала нераспечатанный конверт. Письмо было от мамы. Она писала, что в конце октября два дня праздника и что она обязательно приедет на эти дни в Москву, а я, со своей стороны, должна постараться, чтобы меня отпустили домой. На воскресенье и праздники воспитанниц, имеющих хорошие отметки за поведение и по предметам, отпускали домой. Я обрадовалась: хоть ненадолго выйду из этой тюрьмы. Теперь буду считать дни до 21 октября, их не так уж много, даже можно до 1920-го, ведь мама приедет в Москву 1920-го и, наверно, придет ко мне в прием.

И вот долгожданный день наступил. Меня отпустили. За поведение у меня меньше 12 ни разу не было. А это самое главное. Когда я сняла с себя институтские вериги и надела все домашнее, которое так замечательно пахло домом, мне показалось, что я не одета, – такое все легонькое. Мы едем с мамой на Петровку к дедушке. Извозчик уже на санках.

Дедушка встречает меня ласково и, показывая мне зелененькую бумажку, говорит:

– А это знаешь что такое? – Я не знаю. – Это ложа в Большой театр, на оперу «Руслан и Людмила».

– Как ложа? – не понимаю я.

– Ну, билет на ложу, бестолковенькая, – и, обращаясь к маме: – Ты знаешь, не так просто было достать, поет Нежданова.

– Спасибо, папа. – Мама поцеловала дедушку Сергея в щеку.

Первый раз я была в Большом театре! Сам театр поразил меня. Этот красный бархат с бахромой и кистями, повсюду золото. Необыкновенные люстры с блестящими подвесками. Раньше я не знала, что такое ложа. В маленьком отделении нас оказалось трое: дедушка, мама и я. Заиграла музыка.

– Это увертюра, – сказала мама, – слушай и сиди тихо.

Мне не надо было говорить, я и так вся внимание. Красивые декорации, музыка, но больше всего мне понравилась Людмила. Мужские голоса и хор как-то на меня не производили впечатления, а голосом Людмилы – Неждановой я была очарована, точно какие-то колокольчики звенели, особенно в сцене в саду. Мама и дедушка почему-то решили, что мне больше всех должен понравиться Черномор.

– Смотри, смотри, сейчас его бороду понесут, – говорили они.

Но я это место не запомнила.

И вот опять я в институте. Уже в швейцарской вспомнила, что у меня нет кружки для чистки зубов. Туалетные принадлежности полагалось иметь свои. Мама обещала завтра прийти ко мне в прием и принести кружку. Ну, слава Богу, еще завтра увижу маму.

В классе мне очень хотелось поговорить с Олей Менде о театре. Но только я начала ей расписывать свои впечатления, как она прервала меня:

– Я видела несколько раз, ведь мы в Москве живем. По-моему, «Лебединое озеро» лучше.

И я замолчала, ведь я не знала, что такое «Лебединое озеро». На другой день мама принесла мне очень хорошенькую стеклянную зеленую кружечку, если смотреть через нее на лампу, получалось очень красиво и напоминало разноцветные стекла окон кабинета большого дома. Я простилась с мамой надолго, больше чем на полтора месяца, до Рождества. <…>

…Прошло дня два <…> и я заболела ветрянкой. <…> Меня тут же отправили в заразный лазарет. <…> А на четвертый день туда пришли еще двое, Тамара Кичеева и Муся Янковская. Муся была дочка институтского зубного врача. На третий день привели девочку из нашего класса, Олю Зограф. Тихонькая, как мышонок, с черными глазками и с желтой нечистой кожей лица, живая и хорошенькая, она своим задорным личиком и подвижной фигуркой напоминала французского гамена с картины Марии Башкирцевой. <…>

В начале декабря приехала мама.

– Ты знаешь, завтра я приеду за тобой и возьму тебя на все Рождество, до 7 января. Месяц ты будешь дома. Ольга Анатольевна (начальница) тебя отпустила.

Трудно даже выразить, как я обрадовалась. За последнее время, в почти домашней обстановке заразного лазарета, я понемногу стала отходить. Но приступы тоски иногда все-таки были. А сейчас, мне казалось, счастливее меня, наверно, нет человека на земле! Внизу швейцар Иван с всегдашними поклонами подал маме чемодан.

– Ведь мы сейчас прямо на вокзал – я велела Якову выезжать к трехчасовому поезду на станцию.

Мамины слова звучат волшебной музыкой. В вагоне я все приставала к ней:

– Смотри не пропусти и скажи мне, когда наши ели будет видно.

– Чудачка, сейчас будет только Кубинка, а усадьбу нашу будет видно после Шелковки. Да надо скорей одеться, в Кубинке я горячих пирожков в буфете куплю. Ты ведь голодная.

– Лучше не надо, мамочка, а вдруг ты опоздаешь на поезд.

У мамы есть эта привычка: она любит выходить на станциях и любит садиться в поезд с последним звонком. Так и на этот раз, я уж начала волноваться, и вдруг она появилась: