Чтение онлайн

Первый раз, когда мы запустили добычу на одном из спутников Гиацинта, Макс настоял, чтобы мы наблюдали за процессом в прямом эфире. На голографическом экране разворачивалась картина, достойная старых фильмов о космических старателях: огромный, медленно вращающийся кусок камня, и крошечные точки роботов, ползающих по его поверхности. «Как муравьи», — заметила Анна. «Как муравьи, которые строят дом», — поправил я. И это было правдой. Мы не грабили астероиды, не вывозили ресурсы в никуда. Мы создавали базу, фундамент, опору. Каждый килограмм металла, каждый литр воды, каждый грамм редкоземельных элементов становился частью чего-то большего.

Макс, будучи инженером до мозга костей, поначалу предложил добывать ресурсы в открытом космосе из местных метеоритов — тем более что в системе встречались глыбы почти из чистого железа или никеля, размером с небольшие астероиды. «Зачем бурить, если можно просто откусывать куски лазером и тащить к переработке?» — сказал он тогда, показывая голографическую модель. Но я отклонил это предложение. Почему? Очень просто: легкодоступный ресурс — это стратегический резерв. А сейчас мы никуда не спешим. Нет смысла тратить их быстро; они могут пригодиться для чего-то другого в будущем — для строительства огромных конструкций, для ремонта, для непредвиденных сценариев, для тех моментов, когда всё пойдёт не по плану. Макс поворчал, что я слишком осторожничаю, но согласился. Мы начали работу по плану: сначала бурить, потом перерабатывать, потом строить. Шаг за шагом, без спешки.

Позже, когда мы уже накопили достаточно ресурсов, чтобы позволить себе эксперименты, я вспомнил этот спор и признал, что Макс был отчасти прав. Легкодоступные астероиды действительно ускорили бы начальный этап. Но я ни о чём не жалел. Медленный, осторожный подход дал нам не только ресурсы, но и уверенность что у нас есть ещё запасы. Мы не торопились — и благодаря этому не ошибались. Или почти не ошибались.

Создав первые электростанции на орбите Гиацинта и развернув четыре основных перерабатывающих комплекса, мы при помощи МЛА начали доставлять к ним руду, которую добывали роботы на поверхности спутников: железо, никель, литий, кобальт, платину, редкоземельные элементы — десятки позиций таблицы Менделеева. Всё это переплавлялось, очищалось, превращалось в слитки, листы, проволоку, порошки для 3D-печати. От начала разведки до первой выплавленной тонны стали прошло чуть больше десяти лет. А потом процесс пошёл по нарастающей. Когда у тебя есть орбитальные заводы и ты начинаешь перерабатывать ресурсы в системе, всё остальное становится гораздо проще. Производство начинает кормить само себя — как живое существо, которое растёт, питаясь собственным телом.

Я помню день, когда мы выплавили десятитысячную тонну стали. Это была уже не просто цифра. Это было доказательство того, что мы можем. Что наша маленькая колония, затерянная в глубинах космоса, способна не только выживать, но и развиваться. Макс предложил устроить праздник. Мы сидели в виртуальной столовой, пили кофе, и смотрели на звёзды. «Представляешь, — сказал Макс, — где-то там, за всеми этими огнями, есть люди, которые никогда не узнают, что мы здесь. Что мы строим новый дом для их потомков». «Они узнают, — ответила Анна. — Когда-нибудь. Когда мы сможем послать сигнал. Или когда их потомки прилетят к нам. Или мы — к ним». Я промолчал. Мне не хотелось думать о том, что Земли, возможно, больше нет. В тот вечер я хотел верить, что всё будет хорошо.

Учитывая, что большинство спутников Гиацинта были крошечными (самый большой, названный нами Георгиной — в честь земного цветка, яркого и недолговечного, — чуть больше земной Луны), МЛА могли таскать сотни тонн груза за рейс. Это позволяло быстро наращивать производство. Следующим шагом стало строительство полноценных орбитальных сооружений. Все реакторы стали центрами крупных промышленных платформ, которые мы постепенно возводили. Их чертежи хранились в корабельных архивах — точные копии тех платформ, которые когда-то висели в системах Юпитера и Сатурна. Только там их были сотни, перерабатывая миллионы тонн ископаемых для отправки на Землю, Луну или Марс. Здесь же весь материал уходил на развитие и постройку новых секций — на самих себя. Каждый новый модуль рождался из предыдущих, как клетки в организме.

Иногда мне казалось, что мы создаём не просто промышленную инфраструктуру, а нечто большее. Живое. Дышащее. Растущее. Каждая новая платформа, каждый новый реактор, каждая новая производственная линия — всё это было частью единого организма, который мы называли «колонией». И этот организм рос, набирал силу, становился сложнее. Я смотрел на карту нашей системы, на тысячи точек, обозначающих наши объекты, и чувствовал что-то вроде гордости. Мы сделали это. Мы, трое цифровых существ, создали то, что когда-то могли создать только целые государства.

Спустя пару десятилетий после пробуждения моих друзей мы достигли уровня, позволяющего строить новые малые летательные аппараты. Правда, это уже были не те крохи, что я тащил в брюхе колониального корабля, а полноценные внутрисистемные корабли, оснащённые мощными плазменными двигателями. Для межзвёздных перелётов ионные двигатели — идеал экономичности. Но для полётов внутри системы, где в любой момент можно дозаправиться водородом из атмосферы Гиацинта, глупо отказываться от более тяговооружённых термоядерных. Это резко ускорило освоение: теперь мы могли доставлять грузы за недели, а не за месяцы, и разведывать даже самые дальние уголки системы за считаные годы.

Не имея ограничений в энергетике и транспорте, мы увеличили нагрузку на добывающие станции. Но настоящий прорыв случился, когда мы смогли создать несколько новых реакторов, полностью используя ресурсы, добытые уже в системе. Это фактически позволило нам вдвое увеличить перерабатывающие мощности. Каждый новый реактор рождался из старых — как в каком-то странном цикле самопорождения. Иногда я ловил себя на мысли, что мы стали чем-то вроде цифрового организма, который размножается, пожирая окружающую пустоту.

Однажды Анна спросила меня, не пугает ли меня это. «Не пугает, — ответил я честно. — Это… естественно. Как дыхание. Как рост. Мы не выбирали быть такими. Но мы можем выбирать, куда расти». «И куда мы растем?» — спросила она. Я не знал ответа. Тогда. Сейчас — тоже не знаю. Но мне кажется, что это и не важно. Важно само движение. Важно, что мы не стоим на месте.

Однажды Анна спросила у меня в нашей виртуальной столовой — той самой, где мы когда-то пили кофе после пробуждения, — за чашкой чая, который она любила имитировать по старым земным рецептам:

— Я не совсем понимаю, зачем нам столько перерабатывающих мощностей? Мы можем добывать ещё больше, но… зачем? Мы уже производим в десятки раз больше, чем нужно для поддержания корабля и эмбрионов. Это уже не запас — это гора, на которую мы будем бесконечно взбираться.

Я пожал плечами своего аватара и ответил:

— Ресурсов не бывает много. В конце концов, мы не люди, нам не нужно зарабатывать деньги или оправдываться перед акционерами. Всё, что мы добудем и складируем, можно будет в любой момент использовать — для ремонта, для расширения, для непредвиденного. Для тех моментов, когда всё пойдёт не так.

— Я понимаю, но мне кажется, это превращается в… самоцель. Ты стал каким-то Плюшкиным. Зачем? С такими темпами ещё через пару столетий мы будем добывать столько же, сколько добывала вся Солнечная система в системах Сатурна и Юпитера в лучшие годы.

— Ну и что? Это же хорошо. Разве ты не так думаешь?

— Мне кажется, это уже лишний запас, — вздохнула она. — Или ты пытаешься отодвинуть момент, когда мы должны начать создавать здесь новое человечество? Если да, то я, в общем-то, тебя не осуждаю. Но рано или поздно придётся. Они не могут ждать вечно.