Чтение онлайн

Причин для такого вселенского разочарования, наверное, существует бесконечное множество — от мелких бытовых до по-настоящему трагических. Помню одно из самых ярких своих воспоминаний, связанных с подобным ощущением, — если не сказать, единственное по-настоящему острое. Это случай, когда меня не взяли на работу, хотя уже всё было готово: резюме идеально подогнано, рекомендации собраны, бумаги поданы, я прошёл три этапа собеседований, включая финальное с директором департамента. Они даже намекнули, что «всё в порядке, ждите оффер на следующей неделе». А потом пришло письмо: «К сожалению, мы выбрали другого кандидата». Без объяснений. Без шанса на апелляцию. Тогда я написал длинный пост в соцсетях — эмоциональный, полный негодования, сарказма и вопросов без ответа. В конце я вопрошал: «Ну как же так? Как мир может быть настолько слеп и равнодушен?» Мне тогда казалось — да и до недавнего времени я так считал, — что это самое большое разочарование в моей личной вселенной, связанное именно с непреодолимым обстоятельством, которое я не мог предвидеть и не мог предотвратить.

Теперь у меня появилось второе. И оно не просто серьёзнее — оно на порядки масштабнее, оно космическое по своей природе и необратимости. И даже разрушение радиаторов, говоря откровенно, не шло ни в какое сравнение с этим…

Уже влетая в эту звёздную систему, я не имел возможности сканировать всё, что вижу перед собой, в полном объёме. Сенсорный массив дальнего действия и большинство корабельных обсерваторий были выключены ради жёсткой экономии и снижения выработки тепла реактором. После потери трёх радиаторов охлаждение стало критической статьёй, и я вынужден был отключить всё, что не являлось жизненно необходимым. Всё, что функционировало в реальном времени, — это компактные лидары и радары ближнего радиуса, направленные строго вперёд. Их отключение было недопустимо: даже крошечный микрометеорит на релятивистской скорости мог превратить корабль в облако раскалённой плазмы. Наверное, если бы радары работали хотя бы за несколько десятилетий до входа в систему, я начал бы паниковать заранее — и неизвестно, сумел бы я сохранить остатки своего сознания.

В чём причина такого восприятия вселенной как враждебной сущности? Сущая мелочь, если посмотреть холодно и отстранённо. Планета, к которой я летел пять тысяч лет, — третья в этой системе — уничтожена.

Нет, физический шарик всё ещё на месте, его орбита почти не изменилась. Вокруг него по-прежнему вращается один-единственный естественный спутник, чуть меньше нашей Луны, — тот самый, который миллиарды лет назад стабилизировал ось вращения и не дал планете уйти в приливный захват. Сама планета поразительно похожа на Землю по ключевым параметрам: масса — 1,05 земной, радиус чуть больше, плотность почти идентична, луна плюс-минус как наша, и именно благодаря ей здесь когда-то существовала стабильная климатическая система. Вот только теперь у неё не один спутник, а два.

Откуда взялся второй? Ответ прост и жесток. В этот несчастный мир с безликим цифровым обозначением на полной скорости влетело нечто размером почти с Луну — возможно, чуть меньше, но достаточно массивное, чтобы передать кинетическую энергию порядка 1032–1033 джоулей. Энергия, сравнимая с излучением звезды за несколько месяцев.

Сейчас мир, куда я направлялся, представляет собой яркую инфракрасную печь. Поверхность излучает в диапазоне 2400 К на экваторе, местами всплески до 3200–3400 К в районах свежих ударных бассейнов. Атмосферы как таковой больше нет — её либо сдуло ударной волной, либо она испарилась и конденсировалась в виде раскалённого дождя силикатов и металлов, либо просто рассеялась в межпланетное пространство. Вся поверхность — один сплошной океан магмы глубиной в километры, а местами десятки километров. Вулканические острова, рождающиеся из конвективных потоков, тут же тонут в расплаве, не успевая остыть. На орбите сформировались кольца — плотные, яркие, по типу сатурнианских, но состоящие преимущественно из силикатной пыли и металлических фрагментов. А ещё новый спутник — второй, полностью идентичный по химическому составу самой планете: силикаты, железо-никелевое ядро, следы связанной воды в минералах. Это не случайный захват. Это обломок самой планеты, выброшенный в космос и не успевший уйти за пределы сферы Хилла1.

Я мог лишь с холодной, почти механической горечью рассматривать поступающие данные и понимал: это не просто экологическая катастрофа или даже планетарный катаклизм. Это полное уничтожение мира как пригодного для жизни. Никаких перспектив на его освоение в ближайшие несколько тысяч лет — а реалистично говоря, десятки тысяч — нет. Даже если поверхность когда-нибудь остынет до приемлемых температур (а это займёт минимум 50–100 тысяч лет, по самым оптимистичным моделям), атмосфера не вернётся сама собой. Её придётся создавать заново, с нуля: бомбардировать кометами, возможно, даже искусственно синтезировать азот и кислород. Это уже не колонизация. Это полномасштабное терраформирование планеты, пережившей нечто вроде повторного формирования.

Мой полёт длиной более пяти тысяч лет привёл меня из одного умирающего мира — Земли, медленно задыхавшейся под тяжестью собственных ошибок, — в другой. Только этот уже мёртв окончательно.

Я смотрел на эту адскую картину и думал: неужели всё было зря? Тысячи лет одиночества, потеря Макса и Анны, постоянный страх за эмбрионы, этот проклятый выбор с радиаторами — и ради чего? Чтобы прилететь на кладбище? Вселенная действительно надо мной издевается.

Анализ поступающих данных занял несколько недель реального времени. В течение этого периода я продолжал приближаться к звезде, и с каждым днём детали становились всё более отчётливыми и безжалостными. Судя по спектрам и траектории нового спутника, объект, врезавшийся в планету, был родом из этой же системы: скорее всего, крупный протолунарный объект из внешнего пояса астероидов или бывшая луна пятой планеты, выбитая со своей орбиты миллиарды лет назад и дрейфовавшая до рокового момента. Но каким образом в стабильной планетной системе возрастом более пяти миллиардов лет (фактически ровеснице Солнечной) могла произойти такая катастрофа именно сейчас — остаётся загадкой. Гравитационный резонанс с внешними гигантами? Цепочка микровозмущений, накапливавшаяся миллиарды лет? Случайное стечение обстоятельств, вероятность которого исчисляется одним на миллиарды? Впрочем, это уже не важно. Факт остаётся фактом.

Что мне делать в этой истории? Хороший вопрос на миллион кредитов, если бы они ещё имели значение. Ответ на него определит, есть ли смысл в дальнейшем существовании меня как личности и корабля как носителя 50 тысяч человеческих эмбрионов.

Да, в теории у меня есть резервная система — всего в 52 световых годах отсюда, по последним обновлённым координатам. За пару тысячелетий доберусь, если удастся восстановить хотя бы базовое охлаждение. Но повреждённая система радиаторов плюс уже израсходованное на основное торможение топливо готовы сыграть злую шутку. Разогнаться я, видимо, смогу — математические расчёты это подтверждают, если восстановить хотя бы один радиатор. Возможно, даже начну тормозить у цели. Но это полностью выжмет ресурс, необходимый для реактора, для криогенных камер, для поддержания моего собственного сознания в активном состоянии.

Минус этого варианта в том, что мне придётся гарантированно избавиться от 50 тысяч эмбрионов. Их поддержание в криосне потребляет колоссальное количество энергии — больше, чем все остальные системы вместе взятые. А без них… без них я просто корабль. Без цели. Без смысла. Пустая оболочка, дрейфующая в пустоте до тех пор, пока не кончится последний эрг. Я не ради этого пожертвовал Максом и Анной. Не ради этого провёл почти две тысячи лет в абсолютном одиночестве. Не ради этого держался, когда всё внутри кричало «сдайся».

Вторая проблема — финальное прибытие и торможение. Учёные Земли предполагали, что в случае необходимости посетить резервную систему я узнаю об этом заранее — за десятилетия или даже века — и сохраню хотя бы часть релятивистского ускорения. Уже в открытом космосе, задолго до цели, совершу серию манёвров. Здесь же я практически полностью затормозил. Приближаюсь ко второй космической скорости этой системы. Фактически мне придётся начинать разгон практически с нуля. Энергии на разгон, скорее всего, хватит. На торможение — уже нет. У меня больше нет права на ошибку. Впрочем, его и раньше не было — после того как вышли из строя три радиатора.

Что говорили на этот случай умники с Земли? Древние земные стратеги — и те, кто проектировал мой полёт, — вполне предвидели подобные сценарии. Люди понимали: за пять тысяч лет многое может измениться. Целевая планета может пережить вулканическую зиму, супервулкан, столкновение с крупным астероидом, даже гамма-всплеск из соседней системы. Наличие собственной Луны подразумевало тектоническую активность. Вулканы — значит, возможны катастрофические извержения. Допускали и удар небольшого тела, который повредит экосистему на века. Только вот никто не допускал мысли о столкновении с объектом размером почти с Луну. С объектом, который гарантированно перемешает всю литосферу на глубину десятков километров, стерилизует поверхность и превратит планету в раскалённый ад на десятки тысяч лет. Потому что вероятность такого события за пять тысяч лет — один к триллиону. Один к триллиону. И мы в него попали.

Какие у меня резервные варианты?

Как ни странно, я и их продумывал — ещё на этапе подготовки к запуску, когда моделировал самые пессимистичные сценарии. В системе, помимо звезды и уничтоженной третьей планеты, есть ещё четыре мира. Первая отпадает сразу — суперземля с гравитацией 2,1 g, раскалённая из-за близости к звезде, температура поверхности до 800 К даже на ночной стороне. Жизнь там невозможна без постоянного охлаждения, а строительство колонии — экономически и энергетически абсурдно. Даже если построить подземные купола с активным охлаждением, энергозатраты на преодоление гравитации сделают любой запуск с поверхности практически невозможным.