Чтение онлайн

полковник близкие ему по сынах своих и по его миргородского

полковника дочерях сваты, лубенский - дядя, нежинский - швакгер, и другие

с ним близки. Надобно подождать, пока привезут Кочубея и Искру: тогда

за него примемся>. (Государственный архив. Письма Мазепы.) 628

на самом деле правдою и может подтвердиться показаниями других, если царь вздумает вести это дело пошире. Из окружавших гетмана

старшин о его тайном замысле знал пока только один генеральный

писарь Орлик. Мазепа, по собственному опыту с Самойловичем, знал, как удобно может старшина подкопаться под гетмана, и

побаивался предательства от Орлика. <Смотри, Орлик, - говорил он

ему, - будь мне верен: сам ведаешь, в какой нахожусь я милости*

Не променяют меня на тебя. Ты убог, я богат, а Москва гроши

любит. Мне ничего не будет, а ты погибнешь!>

Опасения Мазепы не были напрасны. У Орлика, как он сам

после сознавался, шевелилось искушение сделать донос на своего

гетмана. Но он заглушил в себе это искушение: совесть воспрещала

ему покуситься на своего господина и благодетеля, которому он

присягнул в верности, тогда как для царя он был совсем чужой -

иноземец, пришелец, и даже не произносил царю присяги на

верность. Перед ним являлся жалкий образ Мокриевича, который

предал Демка Многогрешного, а после, по воле Самойловича, вместо

ожидаемой награды, лишился писарского уряда, подвергся

изгнанию и во всю остальную жизнь терпел поношение от мирских и

духовных особ. <Устрашала меня, - говорит он, - страшная, нигде

в свете не бывалая суровость великороссийских порядков, где

многие невинные могут погибать и где доносчику дается первый кнут; у меня же в руках не было и письменных доводов>.

В то время, как Мазепе не удалось поймать Кочубея и Искру, когда они успели ускользнуть и пробраться к верховному

правительству, страх до того одолел Мазепу, что он раскаивался в своем

замысле и говорил, что оставит его^. Тогда Мазепа, как кажется, на некоторое время прервал свои тайные сношения с царскими

неприятелями; по крайней мере, о них от первой половины 1708

года не сохранилось сведений. Немудрено, что гетман был

недоволен и теми, с которыми вел эти сношения, так как ему стало

известно, что между поляками распространялись уже слухи о его

склонности передаться на шведскую сторону. Эти слухи исходили

от самого Станислава, и был большой повод порицать последнего

за недостаток скрытности. Но раскаяние Мазепы скоро прошло, когда он, с одной стороны, получал от Головкина и от самого

царя милостивые обнадеживания, что клеветникам не будет дано

веры, а с другой - между своими старшинами замечал такое

настроение, которое могло ободрить его замыслы. Еще он не

открывал тайны никому, кроме Орлика, а уже обозный Ломиковский

и полковники: прилуцкий Горленко, миргородский Апостол и лу-

бенский Зеленский в разговорах с ним стали скорбеть о нару-

1 <…Виделем его Мазепу великою боязнию одержимого и в словах

кающегося того своего начинания>. (Письмо Орлика.) 629

шении москалями войсковых прав и заявлять желание

воспользоваться текущими военными обстоятельствами, чтоб утвердить

целость козачества и полную независимость всей Украины; выходило, что они сами предлагали то, что уже давно обдумывал

Мазепа. Но гетман не только с первого раза им не поддавался, а, испытывая искренность их, спорил с ними, доводил их до того, что они горячились и уверяли в своем доброжелательстве, в

готовности не отступать от своего вождя и региментаря в случае

самого наибольшего несчастия; и довел их Мазепа до того, что

они стали принуждать его сойтись со шведами, твердя, что

надобно ему промышлять о пользе всего края. Тогда Мазепа мало-

помалу стал показывать вид, будто начинает колебаться и

поддается их доводам и обещаниям, и они, обрадовавшись, просили

дать им клятвенное обещание в верности, а они дадут ему

подобное от себя. <Напишите сами, - сказал Мазепа, - как знаете, а я буду поступать, как вы велите>. Обозный Ломиковский

написал и подал Мазепе вместе с другими’ единомышленниками.

Мазепа взял написанное, держал у себя, кое-что исправил, потом

позвал всех к себе. Подали крест и Евангелие. Сначала они

целовали то и другое и произнесли присягу, потом также присягнул

и он перед всеми. В этой присяге положили, по соображению

обстоятельств, передаться на сторону Карла и Станислава и

помогать им против московского царя с тем, чтобы при заключении

мира Украина была признана вполне независимою страною. И

так выходило, будто все это дело исходит от старшин, которые к

нему понуждают гетмана, тогда как, собственно, старшины, сами

того не зная, исполняли давнее предрешенное желание своего

гетмана и были его слепыми орудиями. Вот в силу такого согласия

со старшинами гетман так упорно отстаивал миргородского

полковника, запутавшегося в кочубеевское дело.

После обоюдной присяги, данной гетманом четырем лицам и

обратно последними гетману, мысль об отложении от царя стала

распространяться между другими генеральными старшинами, полковниками и войсковыми товарищами. Таким образом, сам

собою формировался заговор. Орлик говорит, что ему еще раз в

эту пору приходила в голову мысль, чрез посредство подьячего, состоявшего при войсковой канцелярии для изучения

малороссийского языка, сообщить тайно Меншикову, что по поводу доноса

Кочубея гетман находится в боязни и опасении, а между

генеральными старшинами и полковниками возникает ропот за обиды