Чтение онлайн

– Тилам! – Баруф остановился, поджидая, – осторожней, ладно? Не горячись. Если сможешь, вообще ни с кем не заговаривай.

Суил верно поняла мой взгляд и быстренько за меня вступилась:

– Ой, дядь Огил, зря! Говор-то у них не вовсе чистый, малость на кеватский смахивает, да в городе оно не худо. Только вы, дядь Тилам, больше на «ры» напирайте. Мы-то «ры» скоро говорим, а у кеватцев оно шариком катается.

– Если «дядя», тогда «ты».

– Ладно, будь по-вашему. Только тогда уж дядя Тилар, оно привычней.

Огромный овраг лёг на пути, и Баруф остановился. Стоял и глядел, как, цепляясь за ветки, мы спускаемся вниз, а когда он исчез за кустами, я чуть не вернулся к нему. Мгновенный холодный страх: вот теперь я один, по-настоящему один в этом мире. И мгновенное облегчение: наконец-то я один, по-настоящему один… сам по себе.

Перебрались через овраг, пошли по дороге, а потом лес расступился и зажелтели поля.

– Не ко времени дождь, – сказала Суил. – Полягут хлеба, наголодаемся.

– А ты давно Огила знаешь?

– Да годков шесть, то ли семь, ещё как отец был жив. Кабы не он, нам с матерью да ребятами только по миру идти.

Вздохнула и замолчала, и мы перетаскивали на ногах грязевые пласты, пока нас не обогнал чуть ползущий обоз. Три тяжело нагруженных повозки прошлёпали мимо, а четвёртая остановилась.

– Не в город? – спросил небритый возница.

– В город, добрый человек, в город!

– Ну так лезьте, пока сборщик не приметил.

– Господь вас спаси! – сказала Суил и вспорхнула на скамеечку рядом. Я кое-как устроился позади.

– Отколь едете?

– С Тобарских пустошей. Сено войску везём. Все выгребли, ещё сам и вези. Тьфу! – возница сплюнул в сердцах и вытянул без нужды хворостиною лошадь. Та только кожей дёрнула, но не ускорила шаг.

– А вы откуда?

– С Малка, – быстро сказала Суил.

– Далеконько. Это же какая беда вас гонит?

– Истинно, что беда, добрый человек! Брата на святого Гоэда забрали, а в дому без меня пять ртов: мать, да невестка, да маленьких трое. Оно и выходит, что мне услуженье идти. Дядя вот проводить вызвался.

– Да, девка, хлебнёшь лиха!

– Что делать, мил человек, беда беду ищет!

К городу подъехали в сумерках, и Суил уверенно повела меня по раскисшей улицы вдоль добротных заборов. Тяжёлая калитка, мощённая камнем дорожка, какие-то смутные постройки, длинный бревенчатый дом.

И опять нам открыла женщина.

– Суил, голубушка! – закричала она. – Вот радость-то! Ой, как промокла!

– Я не одна, Ваора, – осторожно сказала Суил. – С дядей.

Многоопытные тёмные глаза меня изучили, насмешливая улыбка протекла по бледным губам.

– Не больно-то дядя на тебя походит!

– Беда, коли б на мать-отца не походила, а что с дядей не схожи, то не грех.

Ваора почему-то зашлась смехом, так, хохоча, и потащила девушку в дом. Сделала несколько шагов, вернулась, поклонилась:

– Не прогневайтесь, добрый человек, на бабью дурость. Рада вам в дому моем.

Вдвоём со служанкой они быстро накрыли ужин, потом она отослала служанку и тихо присела рядом с Суил. Подпёрла ладошкой щеку, сидела и молча смотрела.

– Чего это ты затуманилась, Ваора?

– А с чего веселиться?

– Что-то у тебя на дворе не так?

– А я мастерскую Атабу Динсарлу сдала, – она засмеялась негромко, злобно. – Поднялся с войной ровно на доброй опаре – ещё пятерых подмастерьев взял. А я его и прижала. Три раза уходил… ничего, воротился. Где ж ныне вольную мастерскую взять… со всем обзаведеньем…

Дикая злоба была на лице Ваоры; сузились и засверкали глаза, выглянули из-под верхней губы мелкие зубки, и сразу она удивительно похорошела. Тихо, коротко посмеиваясь, цедила сквозь зубы:

– Думал, оболтает меня, при расчёте надует… не на таковскую напал! Я Тасу, писцу из Судейского приказа, заплатила, он и написал договор… с крючками. Ещё до мяса его обдеру!

– Зачем, Ваора?

– А зачем он тогда смеялся?

– Вольно ж тебе на погань душу тратить! В нем ли горе?

– А до тех-то мне не достать!

Постелили мне в узкой каморке, где едва помещалась кровать, и я мигом разделся, закутался в одеяло и упал в темноту.

А когда я проснулся, в окошке стояла предрассветная муть. Лежал среди скрипов и шелестов старого дома и думал, как же нам мало надо. Поел, обогрелся, выспался – и все по-другому. Глядишь на вчерашний день из сегодняшней дали и сам не веришь, что это было. И все вчерашние мысли так глупы и мелки, словно их думал совсем другой человек. Я – но вчерашний, недавний беглец из Олгона, где жизнь или смерть – самый естественный выбор и жизнь человека – совершенный пустяк. Здесь, наверное, тоже, просто не в этом дело. Есть Баруф. Уже не Имк, не Охотник, а только Баруф, и это тоже немало. Я не верю, что он бы меня убил. Незачем ему меня убивать, если так просто манипулировать мною. Как он легко заставил меня пойти! Ситуация, из которой единственный выход. А я ведь ждал подвоха и был на стороже! Ладно, очко в его пользу – я сам хочу пойти и увидеть своими глазами…

А дом просыпался. Прошлёпали по коридору босые ноги, послышались голоса. Один – недовольный принадлежал Ваоре. Я улыбнулся. Хозяюшка с грешными глазами и грешной улыбкой. Неплохо, если б она пришла меня разбудить…

…И опять мы плыли по загустевшей за ночь грязи. Пусто было на улице, редкие прохожие хмуро мелькали мимо, и хмуро было лицо Суил. Тёмное облако легко на её лицо, и веки припухли, как от недавних слез.

– Ваора твоя родственница? – спросил я.

– Роднёй родни. Её жениха и батюшку моего вместе казнили. Одиннадцать их было – все дружки дяди Огила, – а для самого столб стоял с железным ошейником.

– Прости, Суил.

– Да чего там! Тебе-то откуда знать!

– А Огил тоже тут жил?

– Нет, – ответила она чуть оживившись. – В городе. У него там дом был. Краси-ивый! Меня раз отец водил. Ой, и удивилась я! Такой богатый, а с отцом запросто. А теперь там кеватец живёт.

Сказала – и опять омрачилась.

Переулок вытек в улицу – широкую, разъезженную колёсами. С одной стороны она вытягивалась в дорогу, с другой – упиралась в надвратную башню. Людей здесь было полно. Молчаливые и шумные, озабоченные и наглые, боязливые и любопытствующие, в приличных тапасах, в гнусном отрепье или в грязных пышных одеждах; каждый из них был сам по себе, и все они составляли толпу, и она толкалась, галдела, вопила, раздавалась перед повозками и жидко смыкалась за ними.

Очень странное ощущение. Все это словно меня не касалось; я был только зритель – смотрел холодно и отстраненно непонятно кем снятый фильм. Но утренняя сырость, брызги из-под колёс, ошмётки грязи, запахи, толчки, превращали нелепый фильм в реальность. Я не мог признать истинность того, что меня окружало, и не мог её отрицать; я был, как во сне, меня вело, несло, влекло, куда-то, я не знал и не хотел узнавать, что будет дальше со мной.

Вместе с толпой мы втиснулись в жерло башни, кто-то прижал меня к створке громадных ворот, и я едва не упал, заглядевшись на зубья поднятой решётки.