Чтение онлайн

До настоящего времени история Русско-японской войны изучалась в основном в рамках классического подхода к описанию военной истории, предполагающего реконструкцию событий в хронологическом порядке {17} , анализ военного потенциала сторон, объяснение причин побед и поражений {18} , описание подвигов {19} . Описательность и хронологическая система организации материала характерны как для большинства монографических исследований, так и для коллективных исторических трудов и публикаций документов [1] . Кроме того, в фокус внимания исследователей попадала военная техника {20} , стратегия и тактика сторон — участниц конфликта {21} . Недостатком такого подхода является игнорирование проблемы «человека на войне», внимание только к известным личностям (генералитет), использование мемуаров лишь в качестве вспомогательного источника для исторической реконструкции событий.

Конфликты между высшими должностными лицами упоминались в литературе, но эти упоминания служили для указания на низкий моральный уровень царского генералитета, причем упоминались только служебные столкновения между А.Н. Куропаткиным, Е.И. Алексеевым и O.K. Гриппенбергом {22} . Трения между генералами назывались в числе факторов, влиявших на итоги отдельных военных операций, но при этом проявления этих трений не раскрывались {23} . Однако оценка конфликтов среди генералитета только в формате личной неприязни, присутствующая в работах по истории Русско-японской войны 1904-1905 гг., по моему мнению, является лишь «верхушкой айсберга» в проблематике взаимоотношений индивидов на войне. До революции 1917 г. изучение конфликтов среди высшего командования вооруженных сил было неосуществимо по той простой причине, что участники войны (генералитет) продолжали службу и входили в корпорацию могущественной чиновно-административной элиты. С другой стороны, перед дореволюционными историками стояла задача первичного описания хронологии событий 1904-1905 гг., накопления эмпирических фактов. Основная часть дореволюционных исследователей событий 1904-1905 гг. — преподаватели военных учебных заведений разных уровней, поэтому обращение к конфликтам среди высшего командного состава для них, прежде всего по этическим причинам, было запретным полем (из-за принадлежности к офицерскому корпусу). В советский период изучение Русско-японской войны ограничивалось рамками, заданными работами В.И. Ленина «о поражении царизма» и «маленькой победоносной войне на Дальнем Востоке» {24} . Конфликты среди представителей отжившего дворянского сословия не интересовали исследователей. В таких знаковых для советской эпохи работах, какими являются исследования Н.А. Левицкого и А.И. Сорокина, разногласия среди высших офицеров Маньчжурской армии не подверглись анализу {25} . В англоязычной научной литературе в назывном порядке отмечались разногласия между А.Н. Куропаткиным и Е.И. Алексеевым {26} , второй вектор проблем взаимоотношений целиком связывался зарубежными исследователями со скандальным отъездом O.K. Гриппенберга из действующей армии {27} .

В работах, посвященных истории вооруженных сил и истории офицерского корпуса, не поднималась проблема взаимоотношений младших и старших офицеров в русской дореволюционной армии {28} . Более того, существует ошибочное, на наш взгляд, утверждение, что высокая степень корпоративности офицерского корпуса якобы нивелировала саму возможность возникновения серьезного конфликта между ними {29} . Взаимоотношения рядовых солдат и офицеров русской императорской армии по-разному представлены в работах историков. Советские историки описывали взаимоотношения представителей офицерского корпуса и нижних чинов при помощи категорий «истязатели» и «истязаемые» {30} . Другая крупная группа работ, посвященных истории армии и флота, среди которых самая значимая — «История русской армии» А.А. Керсновского, оценивала взаимоотношения нижних чинов и офицеров как отношения членов большой дружной патриархальной семьи {31} . В.Ю. Грибовский в монографии, посвященной адмиралу 3. П. Рожественскому, указывает на то, что конфликты среди комбатантов вовсе не принимали опасного характера и не выходили за рамки воинской дисциплины {32} . Кроме исследований по военной истории проблема взаимоотношений нижних чинов и офицеров затрагивалась в трудах, посвященных участию вооруженных сил в революционном движении {33} . В работах о роли армии в событиях 1905-1907 гг. на обширном материале доказывается, что фактор конфликтности во взаимоотношениях двух основных категорий военнослужащих дореволюционной армии нередко оказывался веской причиной солдатской революционности {34} . В работах, связанных с участием армии в революционных событиях 1905-1907 гг., хорошо демонстрируется закономерность, согласно которой выступления солдатской массы возникали на почве материального обеспечения и претензий к конкретным командирам {35} . Общая оценка повседневности русской императорской армии в работах о революционных событиях 1905-1907 гг. такова: «В армии царили безрассудное повиновение, раболепие, мордобой» {36} . Также необходимо заметить, что работы, в которых объектом изучения выступает офицерский корпус, игнорируют взаимоотношения командного и рядового состава {37} .

При обращении к историографии наибольший интерес для меня представляют работы, выполненные в рамках подхода, получившего название «военная антропология», или «военно-историческая антропология» {38} . Достижениями военно-антропологического подхода на сегодняшний момент стали освещение взаимоотношений различных категорий военнослужащих и специфика взаимоотношений представителей различных возрастов в военных учебных заведениях {39} , а также то, что условно принято называть неформальными традициями {40} . Перестала быть terra incognitaи проблематика, связанная с присутствием отличительной субкультуры в рядах воинских формирований в разные эпохи и в связи с различными военными конфликтами. Исследователи приходят к выводам, что в XIX в. на протяжении долгой Кавказской войны происходило разделение Кавказского корпуса по принципу принадлежности к «русским» и «кавказским» частям {41} , а применительно к события начала XX в. — Гражданской войне — уместно говорить о наличии в составе белых армий условного разделения на «первопоходников» (участники так называемого первого Ледяного похода. — А.Г.),т.е. «цветные» полки — офицерские формирования с яркой формой, и остальные формирования Добровольческой армии {42} . Изучаются тендерные аспекты участия женщин в качестве комбатантов в войнах России, причем особый интерес у исследователей вызывает материал новейшего времени, т. е. локальные конфликты: Афганистан, Абхазия, Чечня {43} . Необходимо также отметить динамичное развитие междисциплинарного изучения проблем выхода из войны {44} и вопросов реабилитации участников военных конфликтов {45} . Делаются шаги и в направлении изучения таких интересных вопросов, как быт и повседневность «человека воюющего» {46} . В России применением вышеупомянутого подхода к Русско-японской войне 1904-1905 гг. занимается Л.В. Жукова {47} . Сфера ее интересов лежит вокруг деятельности военного духовенства, проблемы формирования образа врага, проблем восприятия времени и пространства на войне {48} . В отечественной и англоязычной историографии не существует крупных самостоятельных работ по Русско-японской войне, выполненных в рамках так называемого социального, или военно-антропологического, подхода к военной истории. Этот подход в отечественной историографии связывают лишь с именами Е.С. Сенявской и О.С. Поршневой {49} . В их работах представлены образцы того, как должен работать с источниками исследователь и с каких методологических позиций изучать военную проблематику, находясь в поле военно-антропологического подхода к истории. Но хронологически конкретные исследования этих авторов посвящены Первой мировой и последующим войнам и военным столкновениям России в XX в. {50} либо рассматривают проблемы восприятия образа врага, а не систему конфликтов и взаимоотношений на войне {51} .

Следующий корпус научных работ, связанных с предметом моего исследования, составляют работы военных психологов. До войны 1904-1905 гг. военная психология в России проходила период становления, но после трагических событий на Дальнем Востоке эта отрасль знаний о «человеке воюющем» стала динамично развиваться. Теоретической основой для всех без исключения исследований в области военной психологии в тот период служили работы известного исследователя «психологии толпы» Густава Ле Бона, его труды {52} интерпретировались военными применительно к задачам управления крупными массами войск в бою. В фокусе рассмотрения находились способы недопущения паники в войсках {53} , вопросы поддержания дисциплины {54} . Проблемы взаимоотношений различных категорий военнослужащих, представителей разных родов войск не ставились, речь шла в основном о способах воспитания и обучения нижних чинов {55} . Проблемы конфликтов среди военачальников (высших офицеров) не стали предметом самостоятельного изучения военных психологов в тот период, но о компоненте недоверия между генералами как о негативном для ведения успешных боевых действий факторе имелись упоминания в работе военного врача М. Кампеано {56} . В область изучения военной психологии дореволюционного периода не попадали проблемы конфликтов внутри офицерского корпуса, офицеров и нижних чинов. Основное внимание уделялось вопросам специфических состояний военнослужащих — страху, панике и пр.

Специфика работ по истории вооруженных сил заключается в том, что существуют исследования о развитии военного дела {57} , Военного министерства, изменений в сфере тактики, военных технологий {58} , но нет работ ни о трансформации взаимоотношений офицеров и солдат, ни о конфликтах, которые возникали в ходе изменения военных технологий. Известны работы по истории Генерального штаба {59} , но нет работ о том, как офицеры Генерального штаба воспринимались военной средой, как сами «генштабисты» относились к строевому офицерству, мешали ли такие взаимоотношения координации действий. Традиции гвардейских полков и история русского гвардейского корпуса постоянно привлекали внимание исследователей {60} , но комплексно изучением системы отношения к гвардии внутри самих вооруженных сил никто не занимался. Военно-учебные заведения попали в фокус исследовательских интересов {61} , но не существует работ о влиянии самоидентификации офицеров по принципу принадлежности к учебному заведению на отношения офицеров в условиях фронтового быта в ходе боевых действий. Нет недостатка в исследованиях по истории российского военно-морского флота {62} и боевых действий на море {63} , но о ведомственных противоречиях между сухопутной армией и военными моряками в рамках Военного министерства рассказывается только в моей монографии «Оборона Порт-Артура» [2] ; нет научного описания того, как относились представители этих основных родов войск друг к другу в условиях повседневности мирного и военного времени.

Таким образом, изучение проблем межведомственных и внутриведомственных конфликтов представляется делом чрезвычайно актуальным. Задача моего исследования — рассмотреть историю Русско-японской войны с учетом многообразных противоречий, существовавших в среде военных того времени.

Основой для написания работы стали опубликованные источники личного происхождения, состоящие большей частью из мемуаров о Русско-японской войне. Как исторический феномен мемуарное наследие войны 1904-1905 гг. до сих пор не стало темой самостоятельного исследования, как, например, аналогичные материалы о войне 1812 г. {64} , хотя сам корпус опубликованных источников такого рода насчитывает более 400 единиц. Только в известном справочнике под редакцией П.А. Зайончковского упоминаются 393 автора {65} . В специальных работах по военному источниковедению отмечалась в целом «обличительная» {66} направленность мемуарного комплекса войны 1904-1905 гг. По образному выражению генерала М.И. Драгомирова, пушки на полях сражений еще не перестали стрелять, а участники тех событий уже взялись за перо. С одной стороны, такое развитие провоцировалось требованиями объяснить как обществу, так и самим себе (военной корпорации) неожиданное и сокрушительное поражение. Поэтому обращение Николая II к прессе: «Правду, правду и только правду» [3] — нередко использовалось в качестве эпиграфа авторами воспоминаний и дневников. С другой стороны, огромный поток воспоминаний о Русско-японской войне обусловлен еще и тем, что мемуаристика оставалась единственной формой самовыражения бывших участников боевых действий. Главная цель авторов — публиковать свои воспоминания, по моему мнению, была вызвана желанием представить альтернативу официальной версии событий Русско-японской войны. Это в целом соответствовало общественным настроениям. Рост гражданского самосознания в конце XIX — начале XX в. проявлялся в оппонировании официальной точке зрения. Очень характерный пример — отображение, в мемуарной литературе образа генерала A.M. Стесселя. Порт-артурцы в своих воспоминаниях редко указывали на недостатки A.M. Стесселя в руководстве обороной как на основную причину поражения, никто не называл его предателем, а саму сдачу Артура не оценивали как преступление {67} . Государство же вело долгий и шумный процесс, на котором в качестве обвиняемых в преступной капитуляции крепости предстали почти все сухопутные начальники.

В свою очередь, канонизированный государством образ генерал-майора Р.И. Кондратенко как главного защитника Порт-Артура в мемуарах участников предстает в ином виде. Его действия по защите крепости подвергаются порой острым критическим замечаниям {68} . В мирное время офицеру, даже имевшему незаурядные литературные способности, трудно было выступить в печати. Главное препятствие заключалось в том, что публицистическая деятельность воспринималась членами военной корпорации как нечто недостойное офицера, состоящего на службе. «А то как же? Что же мне прикажете делать — книжки или газеты читать? Нынче все вздор пишут…» — говорил о чтении как занятии для офицера ненужном и даже опасном на страницах «Очерков современного офицерского быта» молодой подпоручик {69} . Писать и публиковать что-либо по общественно важным или значимым государственным вопросам означало поставить себя в один ряд со «шпаками», «рябчиками» или «студентами» [4] , то есть намеренно унизить свое офицерское достоинство, что в рамках традиционной заботы об офицерской чести считалось недопустимым. А.И. Куприн в одном из своих произведений — романе «Юнкера» описывает случай, когда юнкер отправился на гауптвахту из-за публикации легкой пьески о театральной жизни, т. к. вовремя не представил рукопись начальству — курсовому офицеру, который должен был дать соответствующее разрешение как старший и непосредственный начальник, что обусловливалось уставом {70} . Достойными внимания офицера могли быть исключительно военно-профессиональные темы и соответствующая ведомственная периодика либо вневедомственные журналы и газеты, но статьи в них должны были рассказывать о собственном боевом опыте автора или, по крайней мере, его сослуживцев. Поражение в войне 1904-1905 гг. и последовавшее снятие строгой цензуры, с одной стороны, а также то, что материалом для написания служили боевые сюжеты из военно-походных будней — с другой, дало возможность для расцвета военной публицистики после окончания войны с Японией. Именно военная публицистика стала компромиссным, востребованным способом представления собственного видения участниками событий Русско-японской войны. Публицистический характер мемуаров освобождал авторов от открытого столкновения с официальными историческими трудами, ибо мемуары по общепринятой оценке субъективны и не претендуют на истину в последней инстанции. Но в то же время мемуарный комплекс создавал альтернативную «историю» или «истории», доступные (что очень важно для мемуариста) для чтения широких слоев общества. Условно, отталкиваясь от даты выхода мемуаров, хронологически мы можем разделить весь мемуарный комплекс на несколько основных групп. К первой группе следует отнести все то, что публиковалось сразу или практически сразу после 1905 г., создавалось авторами под свежим впечатлением от описываемых событий {71} . Вторую группу составляют источники личного происхождения, увидевшие свет спустя довольно продолжительный отрезок времени после окончания Русско-японской войны — через 5-6 лет, а то и опубликованные к десятилетию этой войны или же в связи с событиями Первой мировой войны {72} . Третья, самая немногочисленная группа — дневники, письма и прочие источники личного происхождения, первоначально не предназначавшиеся самими авторами к публикации, но в итоге по тем или иным причинам увидевшие свет {73} .

Нельзя рассматривать военные дневники периода Русско-японской войны 1904-1905 гг. как классические дворянские дневники XVIII и XIX вв., отталкиваясь в своих наблюдениях от наличия посуточных записей. Военный человек в силу специфики своей профессиональной деятельности зачастую почти всегда был не в состоянии вести ежедневные записи во время похода, боевых действий. Поэтому после окончания длительного боя либо по прибытии на бивак (если часть была на трудном марше) составитель дневника, как правило, был вынужден «припоминать» прошедшие события, что, строго говоря, позволяет отнести их к группе воспоминаний. В то же время опубликованный дневник готовился к печати, а значит, у автора, как правило, была возможность внести определенные корректировки, добавить в свой дневник сведения, полученные постфактум. В таких случаях для исследователя должны стать сигнальными маркерами словосочетания и языковые конструкции следующего характера: «Впоследствии мне удалось узнать…» {74} или «Впоследствии, занимая позиции на Плоской горе…» {75} — так в дневниковой записи от 16 сентября капитан М.И. Лилье рассказывал, значительно опережая время самой суточной записи, о дальнейшей судьбе и гибели одного из ефрейторов 4-й роты 27-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. С другой стороны, нередко мемуары публиковались с интригующими названиями «дневник» {76} в заголовке, но при этом не содержали посуточных записей, информация выстраивалась ретроспективно, и в целом такое название не отражало видовой принадлежности, ибо относить подобные «дневники» следует к классическим воспоминаниям. Если мемуаристика войн и военных конфликтов XVIII и XIX вв. позволяла четко установить границы публицистики {77} , очерков и собственно воспоминаний {78} , то мемуарное наследие Русско-японской войны четкой классификации подвергнуть очень сложно. Такого типа публицистика, которую рассматривал А.Г. Тартаковский как собственно «вышедшую из армии, т. е. армейскую публицистику» {79} , выходившую в формате так называемых «летучих изданий», выпускаемых Главной квартирой действующей армии [5] , в Русско-японскую войну практически не встречается. Попытки формальной оценки и, как следствие, разбивка по видовой принадлежности, на наш взгляд, не будут продуктивными для исследователя. Все дело в том, что литераторы, писавшие на актуальные темы, каковой и являлась в начале XX в. Русско-японская война, облекали свои художественные произведения, не основанные на индивидуальном опыте, в форму воспоминаний для придания им большего авторитета в глазах потенциальных реципиентов. В свою очередь, многие участники боевых действий с Японией избирали публицистику (в данном случае термин «публицистика» следует трактовать широко как жанр. — А. Г.)как наиболее подходящий литературный жанр для публикации своих воспоминаний {80} . Скромно озаглавленные очерками или рассказами {81} , произведения мемуаристов после знакомства с ними открывают реконструкцию событий авторами на основании черновых повседневных записей и являются очень подробными воспоминаниями, а не просто эссеистикой, навеянной боевыми буднями {82} . Тем не менее общая для всего комплекса мемуарного наследия войны 1904-1905 гг. особенность — высокая степень публицистичности — заставляет обозначить проблему: всегда ли мы можем (должны) точно определить, что представляет собой та или иная публикация? Публицистика порой оформляется в виде воспоминаний, встречаются и публицистически изложенные мемуары. Наилучшим критерием, позволяющим с определенной степенью уверенности отнести произведение к жанру публицистики, следовало бы признать наличие в тексте ссылок на другие опубликованные труды мемуарного плана — будь то бывший сослуживец, начальник, журналист и пр. Но, с другой стороны, практически все мемуаристы позволяли себе ссылки на уже вышедшие публикации о событиях 1904-1905 гг. или упоминали о наличии таковых. Таким образом, высокая степень публицистичности мемуарного наследия серьезно осложняет попытку четко структурировать видовую принадлежность опубликованных источников личного происхождения. Но и отнесение к классической публицистике нарратива участников событий 1904-1905 гг. было бы упрощением ввиду наличия огромного массива мемуарных сведений.

По степени направленности и широте охвата аудитории читателей весь комплекс воспоминаний также можно разделить на два основных направления. К первому относятся авторы, ориентированные на профессиональных военных; второе же направление рассчитывало привлечь внимание своими публикациями всех тех, кому была небезразлична судьба Отечества; кроме того, нередко стимулом выступал и коммерческий успех издания. Для первых характерно стремление к описанию конкретных обстоятельств боев, хода боевых действий, собственного вклада в операции, для вторых — отражение и демонстрация личных переживаний на фоне боевых действий. Обе группы мемуаров объединяет один и тот же мотив мемуаротворчества — поиск виноватого и причин поражения. Причем для первого направления зачастую причины поражения приобретают персонифицированную привязку в лице бывших начальников, подчиненных, коллег и даже соединений, как-то: полк, корпус, бригада, и даже целых родов войск. Вторая группа мемуаров, подчиняясь общему требованию — поиску виноватых, не всегда предлагает читателю персонифицированного виновника. Порой даже уместно использовать термин мемуарной дуэли: так, скрестили литературные шпаги генерал А.В. Фок и капитан А.В. Шварц {83} , полковник Я.К. Цихович {84} и офицеры, бывшие у него в подчинении во время Мукденской битвы {85} .

Традиционно для написания работ по военной истории привлекаются материалы военного делопроизводства: приказы, рапорты, отчеты и донесения, а на долю военных мемуаров как «субъективного» источника отводится незначительная роль при реконструкции военных сюжетов. Я считаю, что ценность мемуаристики для военно-антропологического подхода именно в «субъективности» источников личного происхождения. При таком подходе индивидуальные, личные, очень субъективные оценки участников боевых действий становятся основным материалом для исследования, хотя такой подход вовсе не означает, что исследователю позволительно игнорировать другие виды и типы источников. Говоря о субъективности источников личного происхождения, многие источниковеды забывают о том, что и военное делопроизводство создается, как правило, постфактум (после боя) и отражает ситуацию глазами участника событий, т.е. непосредственно заинтересованного лица. С точки зрения сложившихся в советский период представлений об источниковедческой критике материалы военного судопроизводства в частности и документы вообще являются более объективными источниками по сравнению с мемуарами {86} . Мы должны четко представлять себе слабую сохранность документов на войне. Реляции, рапорты, отношения, полевые записки выполнялись на обычной бумаге, в полевых условиях ее сохранность не гарантировалась. Полковник Генерального штаба Л.М. Болхотвинов (Болховитинов) в предисловии к ведомственному отчету о сражении на р. Шахэ указывал на то, что в ходе отступления от Мукдена были потеряны все бумаги штаба бывшей Маньчжурской армии за период от начала боевых действий до позиционных боев на р. Шахэ {87} . [6] Тем не менее сотрудники военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны не упоминают о недостатке материалов для реконструкции событий 1904-1905 гг. Согласно действующим на тот момент правилам, о каждом боевом столкновении в отрядах и штабах составлялись реляции, которые в копиях представлялись в штаб армии [7] . Описания боевых столкновений, заслуживавшие особого интереса, представлялись главнокомандующему. Все представляемые реляции хранились при особой описи в делах отчетного отделения {88} . Практика составления отчетов, реляций и донесений, имевшая место в рядах действующей армии, позволяет учитывать специфическую особенность такого рода исторических источников. В Отчете о деятельности отчетного отделения управления генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии отмечается, что реляции об участии 1-й Маньчжурской армии в Мукденской битве составляли офицеры, не принимавшие участия в этой битве в составе 1-й армии {89} . Произошло это потому, что после Мукденской операции почти весь личный состав старших адъютантов и их помощников изменился, а начальник штаба армии генерал-лейтенант В.И. Харкевич и генерал-квартирмейстер генерал-майор П.И. Огановский были переведены на эти же должности в штаб главнокомандующего. Поэтому к составлению описания приступили в штабе главнокомандующего {90} . Официальный «Отчет о деятельности отчетного отделения управления генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии» раскрывает особенности ведения так называемого «Журнала боевых действий». В этом источнике отображается информация обо всех действиях подразделения на войне. Но практика ведения журнала военных действий ставит под сомнение его ценность как источника точных сведений о численности комбатантов и хронологии боевых действий. Материалы для ведения журнала боевых действий должны были предоставляться разведывательным и операционным отделениями управления генерал-квартирмейстера. В «Отчете о деятельности отчетного отделения…» по этому поводу сказано следующее: «Вопрос о получении материалов с момента начала ведения журнала был поставлен неудовлетворительно. Никакой сводки своей работы операционное отделение не могло и не должно было делать, а следовательно, для того чтобы получить сведения, офицеру, пишущему журнал, надо было рыться в делах этого отделения и обращаться за указаниями к старшему адъютанту. Старший адъютант операционного отделения, заваленный работою в периоды операций, не всегда имел возможность помочь делу ведения журнала» {91} . Благодаря тому что личный состав управления при формировании армий прибывал постепенно, «журнал был запущен и к ведению его приступили лишь в конце ноября месяца 1904 г». {92} . Таким образом, офицерам штаба приходилось «вести журнал вперед и подгонять по архивам пропущенное» {93} . Во время Мукденской битвы журнал боевых действий не составлялся, т.к. все офицеры штаба либо участвовали в разведках, либо отправлялись на поиски пропавших частей. Для того чтобы восполнить пробелы в ведении журнала, образовавшиеся за время февральских боев, к управлению был прикомандирован выпускник академии капитан Тетруев {94} . Остается только догадываться, каким способом капитан реконструировал события. Еще одним наглядным примером, демонстрирующим очевидную специфику военных документов, является Приказание войскам 1-й Маньчжурской армии от 24 марта 1905 г. № 50. Появление этого приказания было вызвано повседневной практикой заполнения отчетных документов в полках действующей армии. В приказании отмечалось, что «сведения о некомплекте нижних чинов в частях войск армии и о числе штыков составляются крайне небрежно без проверок их в штабах дивизий и корпусов, так, например, в 282-м пех. Черноярском полку показано число штыков 1279, а некомплект 1049, всего, следовательно, в этом полку строевых должно быть по штату 2328 нижних чинов, по тем же сведениям, в 238-м пех. Бугульминском полку показано число штыков 1733, а некомплект 1713, что составит штатное число строевых нижних чинов 3446, т.е. значительно более, чем в Черноярском полку. Затем, в 9-м пехотном Сибирском Тобольском полку показано число штыков 2570, а некомплект строевых нижних чинов 1228, что составит 3798, в 10-м пех. Сибирском Омском полку в 3 Угбатальонах число штыков 2688, а некомплект строевых нижних чинов определяется 4319, более штатного числа всего Тобольского полка. В 18-м Восточно-Сибирском стрелковом полку число штыков 1887, а некомплект 466 строевых нижних чинов, что составит 2353, а в 20-м Восточно-Сибирском стрелковом полку число штыков 1496, а некомплект 557, что составит 2053, т. е. штатное число нижних чинов двух полков разнится на 300 человек» {95} . Дело в том, что кадровый пехотный полк русской армии в изучаемый нами период, согласно книге II Свода штатов военно-сухопутного ведомства от 1893 г., определяется числом в 4051 солдат {96} . Но, как видно из приказа, ни один полк не представил сведений о некомплекте достоверно. Неужели в полках не знали об утвержденных штатах пехотных полков? Скорее всего, полковые офицеры, заваленные канцелярской работой, составляли отписку «на скорую руку». По такому же принципу эти сведения проверяли в штабах дивизий и корпусов {97} . Полковой писарь 85-го пехотного Выборгского полка П.А. Яковлев в своих воспоминаниях повествовал о том, что приказы и приказания о боевых действиях писались, как правило, уже после боя, даты и точное время отдачи приказа ставились задним числом {98} . Таким образом, материалы военного делопроизводства, которые принято считать достоверными документальными свидетельствами, на самом деле являлись субъективными (составлены только выжившими участниками боя, а далеко не всеми принимавшими участие в боевых действиях), ретроспективными (составлялись после боя) историческими сочинениями. Кроме того, установленные формы подачи информации, стандартизированная лексика и «заданность» сюжета только в редких случаях позволяли проявляться индивидуальности самого составителя документа. Поэтому, несмотря на всю схожесть рапортов и сводок с мемуарами и дневниками, так называемая «официальная документация» не дает достаточного материала для реконструкции картины конфликтов в действующей армии. Первостепенное значение поэтому приобретают мемуары, дневники и переписка, которые не только позволяют сопоставить картину конфликта с информацией, отраженной в других видах источников, но и дают возможность проследить процесс конструирования картины конфликта, видимой глазами их участников и свидетелей. Для достижения максимально возможной репрезентативности выводов при написании книги мною использовались источники личного происхождения, созданные всеми категориями военнослужащих — от главнокомандующего до рядового, а также гражданских лиц — очевидцев событий.