Чтение онлайн

В русской дореволюционной армии все боевые идеи предлагались главному начальнику по инициативе генерал-квартирмейстера. Он же был ответствен за их оформление. Вторым помощником для главнокомандующего должен был быть начальник штаба, но, как мы знаем, взаимоотношения А.Н. Куропаткина и В.В. Сахарова не способствовали совместной работе. Должность генерал-квартирмейстера занимал М.В. Алексеев, впоследствии больше известный как руководитель Добровольческой армии в Гражданскую войну. На тот момент он не имел значительного боевого опыта, кроме командования ротой в Русско-турецкую войну. Трудоспособный и осторожный, как Куропаткин, генерал М.В. Алексеев не смог стать импульсом инициативы в штабе А.Н. Куропаткина {201} . Офицеры, близко знавшие его, свидетельствовали, что он мог диктовать одновременно двум машинистам, обладая феноменальной памятью, но не обладал полководческими дарованиями {202} . Ситуация в штабе главнокомандующего объективно не могла способствовать инициативному развитию действий против Японии {203} . Из трех генералов одного штаба два не ладили между собой (Сахаров и Куропаткин), а третий — М.В. Алексеев — готов был детально заняться воплощением плана наступления при условии, что основную идею и замысел будущего наступления создал бы не он сам, а кто-то другой.

Стремление к быстрой карьере высших офицеров мало отличалось от местнических споров бояр и служилых людей времен царствования Алексея Михайловича. Столкновение личных амбиций и долга в среде русских офицеров в генеральских должностях хорошо демонстрирует, насколько понятия службы государю (династии) и защиты Отчизны порой противоречили личным интересам генералитета в начале XX в.

Проблема конфликтов среди офицеров русской армии приобрела особую значимость после поражения в Крымской войне. По окончании этой войны возникла необходимость удаления офицеров, принятых на службу в период военных действий. Было издано Высочайшее повеление от 8 августа 1856 г., в котором оговаривалось «удаление из полков лиц, порочащих звание офицера» {204} . После этого повеления и соответствующих приказов по военному ведомству, обеспечивавших функционирование и правоприменительную практику удаления офицеров со службы, полковые командиры получили новые права. Полковники могли ходатайствовать перед командирами корпусов об увольнении «негодных» офицеров со службы. После рассмотрения и утверждения такого списка включенным в него предлагалось «добровольно» подать прошение об отставке. В случае отказа офицера освобождали от занимаемой должности по представлению полкового командира. При этом причину удаления можно было не оглашать. Офицеру же запрещалось подавать жалобу и опротестовывать действия полкового командира {205} . В сущности, Военное министерство позволило полковым командирам сводить личные счеты. У офицера, впавшего в немилость, не было никаких шансов официально и законно отстоять свои права. Уже к 1863 г. появилась необходимость отказаться от такого способа разрешения конфликтов. Согласно «Положению об охране воинской дисциплины и о взысканиях дисциплинарных», разрешать конфликтные ситуации должны были «суды общества офицеров» {206} . Но и эти суды через несколько лет существования превратились в своеобразный механизм по генерированию конфликтов в офицерской среде. Дело в том, что суд офицеров состоял из всех обер-офицеров полка, а расследование производил «совет посредников». Совет состоял из пяти обер-офицеров, решение его легко блокировалось общим голосованием суда общества офицеров. Собственно, выполнять функции совета посредников обер-офицеры не очень желали. Материальный стимул отсутствовал, а вероятность нажить врагов в полковой семье выполнением таких общественных обязанностей была высока. В 1869 г. последовало преобразование суда общества офицеров. К началу Русско-японской войны суд общества офицеров состоял из семи выборных офицеров не ниже штаб-офицерского чина. Более того, они должны были занимать либо должность ротного командира, либо другую командную или административную должность в полку. В отдельных батальонах и артиллерийских бригадах суд общества офицеров состоял из пяти человек — трех штаб-офицеров и двух обер-офицеров (ст. 134 Дисциплинарного устава, кн. XXIII Свода военных постановлений 1869 г.) {207} . Суд общества офицеров не мог вмешиваться в разрешение служебных проблем и разногласий. Во-первых, под юрисдикцию суда общества офицеров подпадали только обер-офицеры; во-вторых, «ведомство суда общества офицеров распространяется только на такие поступки, которые, во-первых, не составляют служебных нарушений и, во-вторых, — не подлежат действию уголовных законов» {208} . Кроме того, Дисциплинарный устав позволял командиру части самостоятельно определять, подлежит ли дело о проступке компетенции суда общества офицеров полка или нет.

Итак, к началу войны 1904-1905 гг. не существовало законного механизма преодоления конфликтов в офицерской среде. Полковой суд занимался вопросами нанесения оскорблений офицеру или целой части. Суд не интересовал сам механизм складывания конфликта, а тем более в его компетенцию не входило предотвращение последнего. Суд имел дело с конкретными фактами выхода агрессии наружу, причем за пределами службы (ресторан, собрание, общественное место). Более того, формально суд поддерживал эскалацию конфликта, разрешая поединок или предписывая проводить поединок по итогам расследования {209} . Но даже дуэль не была равной: согласно Уставу о военных наказаниях, обер-офицер в случае оскорбления не мог вызвать штаб-офицера, генерала и чиновника военного ведомства в штаб-офицерском чине {210} .

Формально численность корпуса офицеров Генерального штаба не была значительной — всего 592 офицера и генерала Генерального штаба {211} . Из них примерно 1/3 оказалась в составе 1 млн. 300 тысяч человек, мобилизованных на войну с Японией. Согласно Отчету отчетного управления генерал-квартирмейстера, в 1-й Маньчжурской армии число офицеров Генерального штаба колебалось от 68 до 80 человек {212} . Тем не менее трудно назвать офицера-мемуариста, в воспоминаниях которого отсутствовали бы упреки в адрес представителей Генерального штаба (на военном сленге — «моментов») {213} . Генеральный штаб являлся «государством в государстве» в составе Военного министерства и выделялся особенным порядком прохождения службы {214} . Генералы и штаб-офицеры Генерального штаба, состоявшие при Главном штабе, обеспечивались жалованьем на порядок больше (3750 и 2500 рублей в год), чем генералы и офицеры обычных кадровых частей (от 1800 до 2004 и от 1080 до 1536 рублей соответственно) {215} . В военных округах офицеры Генерального штаба подчинялись помощнику начальника окружного штаба, а в Варшавском, Виленском и Киевских округах — окружному генерал-квартирмейстеру {216} . У Генерального штаба был свой запас офицеров и генералов {217} . Закон обеспечивал офицеру Генерального штаба привилегированное положение в российских вооруженных силах изучаемого периода. Офицеры Генерального штаба занимали следующие должности:

1) в Военном министерстве — все штатные должности главных управлений;

2) профессоров в военных академиях и вообще все штатные должности в военных и юнкерских училищах (в том числе и начальников училищ);

3) начальников окружных штабов;

4) военных агентов {218} .

Основная часть строевых офицеров сталкивалась в условиях мирного времени с офицерами Генерального штаба в корпусных и дивизионных штабах. Именно офицеры Генерального штаба принимали самое активное и непосредственное участие в подготовке вооруженных сил к войне {219} . Это давало повод, и не всегда неосновательный, для того чтобы переложить все недочеты в управлении или организации на офицеров Генерального штаба, прикомандированных на время войны к полку {220} . По мнению М.В. Грулева, «всем известно, что еще задолго до минувшей войны, навлекшей на наш Генеральный штаб столько нареканий, в армии — то есть среди строевых офицеров — таилось замаскированное внешним приличием недружелюбное настроение в отношении офицеров Генерального штаба, которое во время интимной товарищеской беседы или при иных подходящих случаях прорывается наружу» {221} . Конфликты офицеров Генерального штаба и армейских офицеров не являлись особенностью Российской империи {222} . Необходимо заметить, что такого рода конфликты существовали в большинстве профессиональных армий Европы. В европейских армиях в случае войны слушатели академий Генерального штаба вместе с преподавателями вполне организованно вливались в ряды действующей армии. Такая практика имела место в Берлинской академии, подобным образом поступили японцы во время войны 1904-1905 гг. В России же массовая мобилизация слушателей академии не была произведена, хотя в военной периодической печати этот вопрос поднимался сразу после начала боевых действий. В этом не было вины представителей Генерального штаба. Официально военный министр разрешил отчислить из академии на время войны только офицеров мобилизованных полков. Поэтому офицерам, проходившим обучение в Академии Генерального штаба, желавшим занять строевую должность в действующей армии, приходилось добиваться отправки на войну. «Вообще разрешения давались очень неохотно, хотя бывший тогда начальником академии генерал В.Г. Глазов [17] и сочувствовал желающим попасть в действующую армию. Мне пришлось два раза подавать докладную записку о переводе в сибирские части и получить отказ. Легче даже было получить перевод тем, у которых переводные экзамены где-нибудь являлись сомнительными по успеху» {223} . Согласно данным отчетного отделения управления генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии, при объявлении войны «24 офицера, обучающиеся в Академии Генерального штаба, по собственному желанию были переведены в части войск на театре военных действий и отправлены на войну, с правом обратного поступления в академию без экзамена» {224} . Двадцать четыре добровольца на фоне 300 слушателей академии {225} , не считая профессоров и преподавателей, составили всего 8%. Офицеры, прервавшие обучение в академии ради участия в боевых действиях, как бы это странно ни звучало, потеряли в карьерном росте по сравнению с теми, кто остался в Петербурге. В отзыве Главного управления Генерального штаба по этому вопросу сказано: «Так как отправление на войну предоставлялось доброй воле каждого из обучавшихся в академии офицеров, то не возбуждалось даже вопроса об уравнении впоследствии в старшинстве с бывшими сверстниками по академии, не участвовавшими в войне» {226} .

Многие офицеры Генерального штаба, отправляясь добровольцами в части действующей армии, хорошо понимали, что не будут радушно приняты командирами полков и не получат самостоятельных соединений для командования. В таком положении оказался причисленный к Генеральному штабу штабс-капитан А.А. Свечин, по собственному желанию прикомандированный к 22-му Восточно-Сибирскому полку. Он был принят в полку не как доброволец, оставивший спокойное место, а как человек, чье положение, по мнению командира полка, было «недостаточно выясненным» {227} . Штабс-капитан Генерального штаба обязанности младшего офицера, говорил в своих мемуарах о том, что всякого прибывавшего добровольцем, особенно постарше чином, встречали «не особенно радостно» {228} . Негативное отношение офицеров передовых частей армии к командированным на войну офицерам Генерального штаба имело под собой вполне реальные основания. Согласно Отчету о деятельности отчетного отделения управления генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии, офицеры, числившиеся командированными в армию, получали суточные деньги в двойном размере {229} . Кроме того, с заключением мира все командированные офицеры без особых проблем возвращались на прежние места службы (Европейская Россия). Офицеры Генерального штаба, добровольно переведенные в армию из России на постоянные должности, с окончанием военных действий либо оставались на Дальнем Востоке, либо за сокращением штата военного времени выводились за штат с неопределенным назначением впереди {230} . Отчасти поэтому во время Русско-японской войны ярко проявилось нежелание принимать должности в штабах восточно-сибирских и сибирских соединений, что означало постоянную дислокацию после войны в провинции или даже на границе империи. В Отчете о деятельности отчетного отделения управления генерал-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии об этом явлении сказано следующее: «Офицеры крайне неохотно принимали назначения в 1-ю армию и по прибытии в армию, прежде всего, начинали хлопотать о том, чтобы не делалось представлений о их переводе» {231} .

Офицеры Генерального штаба, прикомандированные к полкам и соединениям действующей армии, в большинстве случаев занимали должности, гораздо более низкие по сравнению с теми, на которые они имели право по своему чину и образованию. В результате, как вспоминал тот же Грулев, вместо того чтобы заниматься планированием операций, офицеры Генерального штаба водили в бой батальоны или небольшие отряды {232} . Некоторым оправданием такого применения выпускников академии Генштаба было то, что они заменяли строевых офицеров, имевших неудовлетворительную подготовку {233} . Этим во многом объясняется факт высоких потерь офицеров Генерального штаба.

Строевые офицеры опасались генштабистов, поскольку подозревали их в стремлении заработать награды, не считаясь с потерями. А.В. Квитка, войсковой старшина 2-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска, писал: «Все строевые участники войны знают, с каким легким сердцем так называемые гастролеры посылали части в бой для того только, чтобы получить отличие» {234} . Подтверждением точки зрения строевых офицеров являются мемуары подполковника Н.М. Иолшина. Подполковник Генерального штаба Н.М. Иолшин с нескрываемым восторгом писал о своих подвигах: «Как только бой кончился, я тотчас же, лично, выбрал из 85-го пех. Выборгского Императора Вильгельма полка, конно-охотничьей команды 20 охотников и 20 лошадей, сформировав из них летучий разъезд, принял его под свое личное начальство и расположил квартирно-бивачно в д. Чаудягоу» {235} . Офицеры полка, обучившие солдат для конно-охотничьей команды, воспринимали подобного рода «одалживания» лучших нижних чинов отряда как оскорбление. Получалось, что строевой офицер тратил силы для того, чтобы «гастролер» из штаба мог комфортно сходить в разведку для получения награды. На языке документов того времени такой поход за славой оформлялся так: «добровольно явился в передовой отряд…» {236}

Такие действия штабных добровольцев подрывали дисциплину и уважение к полковым офицерам со стороны нижних чинов. Справедливости ради следует указать на то, что за такую «прогулку» с генштабистом можно было получить сравнительно легко боевую награду, в то время как представления к отличию от полковых офицеров проходили оценку у немалого количества штабных начальников, и ждать награды, заслуженной под началом полкового строевого офицера, приходилось долго {237} . Анализ приказов по войскам 1-й, 2-й и 3-й Маньчжурских армий позволяет утверждать, что представление к награде, написанное офицером Генерального штаба, рассматривалось не более чем 1-2 месяца, тогда как наградные листы полковых офицеров совершали долгий путь длиной в 4-6 месяцев.

Казак 5-й сотни 1-го Оренбургского казачьего полка Михаил Поздняков получил солдатский знак отличия 4-й степени № 119699. Его подвиг заключался в том, что он, «находясь в составе команды, назначенной в помощь офицеру корпуса топографов (в Русско-японскую войну военные топографы относились к Военно-топографическому отделению Генерального штаба. — А. Г.) {238} ,производившему с 18 по 30 октября съемочные работы на фронте и впереди расположения 10-го армейского корпуса, отличался храбростью и рвением к работе, смело выполняя поручения под огнем противника» {239} . Согласно приказу по войскам 2-й Маньчжурской армии за № 17 от 19 декабря 1904 г., казак 1-го Оренбургского казачьего полка Иван Дубровский также получил Георгиевский крест № 120204, «состоя в команде, назначенной в помощь офицеру, производившему съемку передовых наших позиций в р-не дер. Гуантунь, Каутулин и Ханьчепу и засечки выдающихся пунктов неприятельской позиции…». В том же приказе говорилось, что рядовые 33-го пехотного Елецкого полка Филимон Уткин, Максим Белевцев, Иван Клеванный, ефрейтор Николай Солошенко получили георгиевские знаки отличия 4-й степени за то, что они, «будучи ранены, оставались в строю до конца боя. Находясь в рядах роты, ходившей 4 раза в атаку, первыми, изнемогая от ран, с криками “ура” кидались на неприятельские окопы и увлекали за собой ободренных ими товарищей» {240} . В цитируемых приказах привлекает внимание то, что рядовые в составе полка совершили незаурядные поступки, подходившие под Статут солдатского знака отличия ордена Св. Георгия, а нижние чины, получавшие награды после представления генштабистов, не подпадали под действия статей Статута. Действительно, сопровождение офицера в разведке не дает права на солдатский Георгий, да и находиться в боевой обстановке под пулями для нижних чинов действующей армии считалось делом обыденным. Положения 16 и 17 Статута, связанные с ведением разведки, гласили: «Кто, вызвавшись охотником на опасное и полезное предприятие, совершит оное с полным успехом»; «Кто, будучи разведчиком, с явною личною опасностью добудет и доставит важное о противнике сведение».