Чтение онлайн

Но в этих положениях речь идет не о будничной разведке, иначе награждать пришлось бы каждого второго от списочного состава части, принимавшей участие в боевых действиях. Например за то, что отряд Н.М. Иолшина численностью в 20 человек поддерживал на протяжении четырех дней связь между частями 2-го и 3-го Сибирских армейских корпусов «и произвел ряд дневных и ночных рекогносцировок» {241} , подполковник Иолшин получил чин полковника, а двое нижних чинов — Георгиевские солдатские знаки отличия {242} . Столь щедрое награждение за будничные действия не могло не вызывать ответной негативной реакции со стороны строевых полковых офицеров.

В заключение наградной темы отметим, что не только офицеры Генерального штаба были виновниками массовых награждений, выходящих за рамки Статута ордена Св. Георгия {243} . Изменившийся характер войны привел к деградации наградной системы и обесцениванию боевых наград. Под впечатлением частого и необоснованного утверждения представлений нижних чинов к солдатским знакам отличия ордена Св. Георгия генерал Каульбарс в письме к главнокомандующему даже поставил вопрос об учреждении «солдатского ордена за доблесть (нечто вроде Владимира), что поднимет значение знака отличия военного ордена» {244} .

Массовые георгиевские награждения нижних чинов в войну 1904-1905 гг., вопреки смыслу Статута, заставили в 1913 г. пересмотреть основные его положения в связи с изменившимися условиями войны {245} . Николай II сформировал две комиссии. Итогом их работы стала выработка точных перечней подвигов, подлежащих награждению орденом Св. Георгия III и IV степени и Георгиевским крестом (для нижних чинов) {246} .

Формально, чтобы занять должность при штабе, требовалось закончить Академию Генерального штаба или одну из специальных академий (артиллерийскую, инженерную). Конкурс и отбор для зачисления в высшие военные учебные заведения в России был довольно жестким {247} . Известный писатель А.И. Куприн в 1890-1893 гг. проходил службу в чине младшего офицера в 46-м пехотном Днепровском полку, расквартированном в городе Проскурове Подольской губернии {248} . Задумав жениться, Куприн получил отказ от отца невесты из-за слабых служебных перспектив простого офицера-подпоручика. Исправить незавидное должностное положение жениха, по мнению отца невесты, могло только поступление в Академию Генерального штаба {249} . [18] Видимо, серьезный конкурс при поступлении в Академию Генерального штаба отчасти влиял на отношение основной массы офицеров к своим самым удачливым и способным коллегам. Ежегодно обучение в академии проходили 314 человек {250} . Для поступления в академию к кандидатам предъявляли требование — 3 года службы, причем 2 года надо было прослужить на строевых должностях. Офицер должен был быть не выше чина поручика гвардии и штабс-капитана прочих войск и выдержать экзамен. Академия состояла из двух классов. Учились 1 год в каждом классе. Существовал еще один дополнительный год для тех, кого на основании показателей успеваемости готовили в Генеральный штаб {251} . Выпускники Николаевской академии Генерального штаба по итогам экзамена делились на два разряда. Окончание по первому разряду не означало попадания в корпус Генерального штаба, т.к. на дополнительный год обучения переводили ограниченное число слушателей. Это число определялось ежегодно военным министром. Все остальные офицеры-слушатели возвращались в свои части, с правом получить чин подполковника через 4 года службы в капитанском чине {252} . Очень хорошо отношение «строевиков» к военному образованию в дореволюционной России передает рассказ П.Н. Краснова «Ваграм». Получение высшего военного образования у многих офицеров ассоциировалось со знанием мелочей, не связанных напрямую с военными науками [19] . Герой рассказа «Ваграм» поручик Попов на выпускном экзамене в академии получил низкую оценку (5 баллов) за ошибку в правильном титуловании Наполеона. Низкая оценка не позволила поручику получить желанный академический значок {253} . В данном случае нам интересна сама оценка и восприятие процесса обучения в академии, а не ее ошибочность и степень соответствия учебным курсам в Николаевской академии. Эта оценка являлась частью реальности и отражением атмосферы конфликта и недопонимания между строевиками и «моментами» [20] .

Мы считаем необходимым заметить, что участие в войне офицеров Генерального штаба можно разделить на две категории — не при войсках и с войсками. Служебные обязанности первой категории, т.е. рекогносцировки своих и неприятельских позиций, поиск районов для квартир, создавали ситуации, при которых «розни между офицерами Генерального штаба и представителями строя не замечалось, но не замечалось и слияния» {254} . Вероятность выплеска конфликтов наружу возрастала при непосредственной службе офицеров Генерального штаба в войсках. Необходимо помнить и о том, что продвижение по службе офицеров Генерального штаба по сравнению со службой в войсках отличалось и в мирное, и в военное время. Офицеры Генерального штаба имели преимущество при производстве в следующий чин в обстановке мирного времени, но в военное время ситуация менялась. Согласно ведомственным отчетам, в Генеральном штабе представления о повышении офицеров Генерального штаба сопровождались отказом, «несмотря на неоднократные ходатайства, несмотря на выдающиеся аттестации» {255} . Объяснялось это особым положением службы Генерального штаба и ведомственными противоречиями в том числе. Генеральный штаб в итоге ставил точку в вопросе о повышении офицера, состоящего в его распоряжении, и тем самым демонстрировал свою власть главнокомандующему и военному министру. На такой негативный опыт указывали участники боевых действий в генеральских чинах {256} . Даже находясь в плену, генштабисты и строевики не забывали о взаимных обидах {257} .

Конфликты первых и вторых имели под собой также и материальную основу {258} . Согласно воспоминаниям полковника Д.П. Парского, «характерной особенностью штабов являлось то обстоятельство, что в общем нестроевые, и в частности тыловые должности, более спокойные и безопасные, оплачивались лучше, нежели строевые. И разумеется, это немало содействовало уходу офицеров из строя при малейшей возможности. И широко распространенное вообще воззрение — “Кто сам себе враг?” — находило тут особенно большое применение. Генеральский чин окончательно разменялся на мелочи. Если в строю, например, генерал-майор водил в бой бригаду или дивизию, то в штабах и управлениях с такими же чинами, окладами и наградами, но неизмеримо большими удобствами и в полной безопасности, мирно проживали начальники канцелярий, коменданты главных квартир и т.д.» {259} . Справедливости ради следует указать на то, что именно перевод «в тыл» позволял многим офицерам Генерального штаба занять должности, на которые они могли рассчитывать по своему статусу {260} .

В войне с Японией проявился давний конфликт между привилегированными частями вооруженных сил (гвардия, гренадерский корпус) и «простой» армией {261} . Штабс-капитан А.А. Свечин в своих воспоминаниях рассказывал о том, как 22-й Восточно-Сибирский стрелковый полк был пополнен батальоном, сформированным в Московском военном округе из гренадер [21] . Командир полка посчитал их ненадежным элементом. Гренадерские роты были расформированы и перемешаны с «коренными» стрелковыми. С точки зрения военной психологии это был необдуманный шаг, т. к. офицеры-гренадеры хорошо знали своих нижних чинов, так же, впрочем, как и «коренные» строевики — своих сибирских стрелков. Кроме того, пострадал авторитет офицеров-гренадеров, поскольку к ним установилось «несколько снисходительное отношение» {262} . Офицеры 22-го Восточно-Сибирского стрелкового полка вскоре в условиях боевых действий убедились в том, что снисходительное отношение являлось несправедливой оценкой личных и профессиональных качеств добровольцев, поменявших устроенную жизнь в Москве на маньчжурские степи. По мнению офицера Генерального штаба, прикомандированного к полку, в 3-м гренадерском батальоне был «блестящий» офицерский состав {263} . В итоге после нескольких месяцев боевых действий гренадеры-добровольцы доказали свою боеспособность, их свели в один батальон, в составе которого они, по признанию очевидца, «действовали отлично» {264} .

Подполковника Генерального штаба Грулева возмущало особое положение гвардии: «Насколько все преимущества гвардии стали анахронизмом в наше время, лучше всего доказывается тем, что за отсутствием положительных данных сами гвардейские полки придумывают для комплектования своего офицерского состава свои особые законы по личному усмотрению: в одном полку от офицера требуется особая знатность предков и т.д.» {265} . Действительно, попасть в гвардию было очень непросто. Внутри гвардии существовала своя неписаная градация: лейб-гвардии Егерский полк считался недорогим и относительно демократичным {266} , Семеновский полк, наоборот, очень дорогим пехотным гвардейским полком, а конная гвардия — самой дорогой {267} . Общие правила распределения выпускников военных учебных заведений, как правило, не распространялись на службу в гвардии. Будущий офицер старался задолго до выпуска из военного училища завести знакомство с офицерами выбранного им гвардейского полка {268} . Требовалось за несколько месяцев до выпуска быть представленным обществу офицеров. Кроме того, для зачисления в полк юнкер должен был получить одобрение этого общества {269} . Во все остальные негвардейские полки юнкера распределялись согласно успеваемости: юнкер с неплохими отметками попадал в хороший полк, юнкер со слабой успеваемостью или дисциплиной надолго (если не навсегда) отправлялся в захолустье [22] . В свою очередь, отличники имели право выбора полка. Мемуары полковника К.И. Дружинина позволяют во многом рационально объяснить то недоверие, с которым относились армейские офицеры-строевики к представителям гвардии. В качестве примера, демонстрирующего особенности гвардейской карьеры того времени, К.И. Дружинин рассказывал в воспоминаниях об одном из своих товарищей. Сначала будущий полковник П.П. Воронов воспитывался в Пажеском корпусе в одном классе с будущим полковником К.И. Дружининым, откуда был удален из шестого класса за дурное и безнравственное поведение. Далее он поступил в младший класс Николаевской кавалерийской школы, через два года он вышел в лейб-гвардии Гусарский полк. Главное противоречие, по мнению Дружинина, заключалось в том, что чин полковника попавшему в гвардию Воронову удалось выслужить быстрее, чем товарищам по корпусу, окончившим Академию Генерального штаба {270} . Информация из воспоминаний полковника Дружинина полностью соответствует справке о службе полковника Воронова, помещенной в «Список полковникам по старшинству…» {271} . Командир Приморского Драгунского полка П.П. Воронов, по официальным сведениям, прослужил в гвардии всю молодость, потом перевелся в армейскую кавалерию со старшинством в два чина {272} . У полковника Воронова до Русско-японской войны не было боевых наград, но зато в 1900 г. он был пожалован Высочайшим благоволением {273} . Высочайшее благоволение — это монаршая награда, к которой могли быть представлены за служебные заслуги чиновники, занимающие должности не ниже 8-го класса. Высочайшее благоволение либо оформлялось рескриптом, либо объявлялось в высочайших приказах. В армии Высочайшее благоволение в условиях мирного времени удавалось получить частям, участвовавшим в маневрах, учениях или парадах в присутствии императора. Поэтому такого рода возможность оказывалась, как правило, у представителей столичного гвардейского корпуса.

В свою очередь, гвардейцы относились к офицерам, служившим вне Москвы и Петербурга [23] , с чувством превосходства, что не имело оправдания, принимая во внимание уровень подготовки армейских частей, имевших боевой опыт. Самыми боеспособными в Русско-японскую войну оказались сибирские стрелковые части, участвовавшие в присоединении Средней Азии и подавлении боксерского восстания. Согласно санитарно-статистическому очерку Н.И. Козловского, уроженцы Сибири представляли в общем наилучший по здоровью контингент {274} . Они хорошо понимали, как нужно было вести себя с местным коренным населением, к чему готовиться и чего ждать от природно-климатических условий Маньчжурии.

Участие в войне для «золотой молодежи» из гвардейских полков сводилось к получению записи в формулярном списке об участии в боях против неприятеля {275} . Для боевой части такие гвардейские променады заканчивались напрасными потерями среди нижних чинов из-за отсутствия боевого опыта у гвардейцев. Численность гвардейцев на полях Маньчжурии была не столь значительной [24] , но сюжет, посвященный участию «фазанов» (так называли гвардейцев в армии. — А. Г.) в боевых действиях, встречается едва ли не у каждого второго мемуариста {276} . Об этой особенности поведения гвардейского офицера на войне имеется дневниковая запись Н.Г. Гарина-Михайловского: «Сегодня же (от 23 мая, г. Ляоян. — А. Г.)сообщили о легкой перестрелке в отряде генерала Ренненкампфа и об убитом офицере конно-гвардейского полка. Это уже четвертая по счету убыль из этого полка. Вообще, среди молодых гвардейских офицеров установился своего рода спорт на мужество, храбрость, отвагу, и недаром здесь достаются им их Георгиевские кресты» {277} . Присутствуют на страницах мемуаров и публицистики и пространные намеки на то, что гвардейцы могли стать жертвой собственных солдат. Но мне частые упоминания в источниках личного происхождения о гибели гвардейских офицеров «при загадочных обстоятельствах» {278} представляются лишь попыткой авторов дневников и воспоминаний четко обозначить свое отношение к столичной «золотой молодежи». Хотя, конечно, полностью исключать такого рода ситуации из числа возможных на войне не следует. Наиболее острые формы конфликтов возникали при переводе представителей конной гвардии в казачьи части {279} .

После участия гвардейцев в боевых действиях в 1904-1905 гг. было подготовлено распоряжение, согласно которому капитаны гвардии направлялись на 8-месячные учебные курсы в Офицерскую стрелковую школу {280} .

В ходе боевых действий в Маньчжурии наблюдались и конфликты представителей разных военных специальностей и родов войск. А.В. Любицкий стал участником разговора, в котором офицер-артиллерист высказывал свои претензии военным саперам: «Вот вам наши инженеры и их сооружения: представьте себе — на днях получаю приказание: вывезти и примерно занять вырытую артиллерийскую позицию. Запряг батарею и пошел. Прихожу к горе. Встречаю саперного офицера. Спрашиваю его: “Где же тут наши окопы?” — “А вот на этой горе”, — говорит. Иду на гору, сапер за мной. Что же вижу? Окопы поделаны на самом гребне… “Помилуйте, — говорю, — не могу я занять этих окопов”. — “Почему?” — удивленно спрашивает сапер. “Да потому, что мои орудия тут как на ладошке у японцев, тут, батюшка, через пять минут от моей батареи останется одно воспоминание”. — Гм, ну, что же, мы тогда выроем вам окопы пониже. Пожалуйте сюда через денек-другой, все будет сделано, как желаете вы”. Хорошо; проходит два дня, запрягаю опять батарею и снова иду к этой горе. Опять встретил этого самого сапера. Идем. Смотрю — действительно, новые окопы готовы, но тут я только руками развел. “Как вам угодно, — говорю, — а я положительно отказываюсь занять эту позицию. Не делайте вы, — говорю, — для меня, ради бога, этих клеток; бой начнется, я сам и место для батареи найду и окопаюсь своими людьми”. — “Нет, — говорит, — этого нельзя, а чем же эти окопы вам не нравятся?” — “Как чем? Да посмотрите сами — новые окопы вы сделали на половине ската, так что верхняя часть горы вынудит меня стрелять при громадном угле возвышения, чуть ли не подрывая хобота. Следовательно, настильность нашей артиллерии ни к черту, бить противника я могу только в темя, сверху — перекидным огнем, а все, что дальше и ближе к горе, для огня моей батареи недоступно”. — “Ничего, — говорит, — не беспокойтесь, низковато, значит, вырыли. Извольте. Сделаем как следует. Пожалуйте снова дня через два”. Иду опять; поглядел, да и плюнул: третьи окопы вырыты посредине между первыми и вторыми, а ни те ни другие не засыпаны. Значит, зайти на окопы можно только с боку, а ни взад ни вперед двинуться нельзя. Не дай бог, попади под фланговый огонь, так, значит, и шабаш» {281} . Конфликт военных инженеров и остальных родов войск обусловливался тем, что совместных учений пехотинцев и саперов по сооружению фортификационных укреплений, наводки мостов и пр. в мирное время не проводилось. Военные инженеры и саперы в гарнизонах выделялись в самостоятельные части. Анализ ведомственных инструкций и нормативных документов, регламентировавших деятельность саперов, военных инженеров при оборудовании позиций для артиллеристов и пехоты, позволяет выявить законодательные лакуны, мешавшие успешному взаимодействию. Параграфы 102-й и 105-й «Наставления для саперных батальонов по искусственной части» оговаривают выбор места для батареи совместными усилиями офицеров — инженера и артиллериста {282} . Согласно этому документу, инженер должен был перед исполнением работ выяснить угол обстрела и вероятные цели для батареи, но ответа на эти вопросы зачастую не знал сам артиллерист, т.к. подчинялся начальнику отряда {283} . Наставление не поясняло, как поступить, если офицера-артиллериста не устраивает качество выполненных работ {284} . Наставление по самоокапыванию артиллерии содержит инструкции по сооружению при необходимости инженерных конструкций самими артиллеристами, но не поясняет, в каком порядке артиллерия должна требовать помощи от саперов и военных инженеров [25] . Существовавшее общее Наставление для войскового окопного дела хорошо регламентировало технические детали инженерных построек, орудийных окопов и пр., но не разъясняло права и обязанности представителей разных родов войск при взаимодействии в условиях фронтового быта {285} . Сложные взаимоотношения разных родов войск нашли отражение в секретных предписаниях главнокомандующего сухопутными силами русской армии: «Отдавая должную дань прекрасной подготовке наших саперных частей, я не могу не выражать опасения: не слишком ли наши саперы специализируются на массе мелочей, упуская главное, что им предстоит на войне, т. е. содействие во всех видах пехоте по укреплению позиций и по атаке укрепленных позиций» {286} . Конфликты среди представителей различных родов войск отчасти изначально оказались сформированы на страницах «Положения о полевом управлении войск». Дело в том, что по «Положению…» главный инженер и главный артиллерист, занимавшие должности инспектора инженеров армии и инспектора артиллерии армии, были поставлены в положение сторонних наблюдателей. Это, в свою очередь, уже не соответствовало значению артиллерии и инженерных частей в изменившихся условиях начала XX в. От инспектора инженеров армии «Положение…» требовало, согласно ст. 434, во время сражения содействовать «командующему армией в достижении общих боевых целей. Участвуя лично в рекогносцировках, производимых до боя, и способствуя своими соображениями надлежащей подготовке поля сражения в инженерном отношении и соответственному распределению инженерных войск, он во время боя непосредственно распоряжается частями сих войск, кои не причислены к корпусам, дивизиям и отрядам» {287} . Таким образом, главный инженер не мог самостоятельно построить ни одного блиндажа. Статья 435 объясняет, что инженерные войска, «причисленные к корпусам, дивизиям и отрядам, во время боя действуют по распоряжению командиров и начальников сих частей. Инспектор инженеров имеет право наблюдать за работами, производимыми означенными инженерными войсками, и давать надлежащие указания по технической части, не изменяя, однако, общих видов того начальства, по распоряжению которого работы производятся. Он непосредственно распоряжается сими войсками только в тех случаях, когда получит от командующего армией особое приказание употребить их для какого-либо особого назначения» {288} . «Положение о полевом управлении…» в ст. 435 само себе противоречит. В первой части ст. 435 от инспектора инженеров требуют профессиональных технических рекомендаций, но при этом оговаривают, что эти рекомендации не могут в конечном итоге влиять на решения командиров отрядов, к которым причислены инженерные части. Стоило ли в таком случае военному инженеру вникать в тонкости предстоящих операций, если изначально его мнение ничего не решало?

Артиллеристы считались привилегированным по отношению к пехоте родом войск {289} . Из артиллерии в пехоту и кавалерию переводили офицеров, не справлявшихся с обязанностями. В артиллерию, наоборот, порой переводили самых лучших пехотных офицеров {290} . В мирное время, до Русско-японской войны, считалось, что артиллерия не должна подчиняться напрямую пехоте даже при выполнении совместных задач. Об этом факторе мирного времени полковник Д.П. Парский, ветеран войны с Японией, писал следующее: «Известное влияние на постановку строевой службы и успех подготовки войск оказывает и неприспособленность нашей мирной организации разных войсковых соединений к потребностям военного времени. Как известно, артиллерия входит в состав пехотных и кавалерийских дивизий только в военное время; то же надо сказать о саперных частях, служба которых решительно ничем не связана с остальными войсками» {291} . Штабс-капитан А.А. Рябинин о трениях пехотинцев с артиллеристами вспоминал следующее: «Артиллерия в техническом отношении подготовлена у нас хорошо и имеет корпус знающих дело офицеров, но в тактическом отношении ей не хватает уменья согласовать свои действия с пехотой. На поле сражения и выходит, что артиллерия стреляет сама по себе, пехота идет сама по себе. В оборонительном бою, когда цели для стрельбы сами напрашиваются, это обстоятельство почти не имеет значения, а в наступательном, когда цели и время огня надо выбирать самим, сообразно их значению для атакующей массы пехоты, обособленность действий родов оружия дает плохие результаты» {292} . Аналогичные мысли высказывал участвовавший в войне в должности адъютанта штаба 35-й пехотной дивизии штаб-капитан А.А. Незнамов, впоследствии профессор Николаевской академии Генерального штаба: «Сколько было случаев спора о выборе места для артиллерии, о порядке управления огнем, о самих целях, о наблюдении, о задачах» {293} . Проблема согласования действий пехоты и артиллерии, существовавшая в Русско-японскую войну, не была изжита даже в Первую мировую: «Взаимоотношения пехотного начальства с батареями, входящими в их участок, были очень неясны; с одной стороны, они им будто бы подчинялись, но в то же время получали все директивы, распоряжения и слушались только своих командиров артиллерийских бригад. Затяжные споры, осложняемые часто дознаниями, расследованиями и другой волокитой, были зачастую результатами этих взаимоотношений» {294} . Согласно ст. 406, «артиллерия, находящаяся в составе корпусов, дивизий и отрядов, действует по распоряжению командиров и начальников сих частей. Инспектор артиллерии армии распоряжается батареями этой артиллерии только в тех случаях, когда получит от командующего армией особое на то указание в видах приведения в исполнение какого-либо предначертания, сопряженного с действием значительной части артиллерии или с внезапным требованием немедленного содействия артиллерии на известном участке» {295} .