Чтение онлайн

— Если ты приказываешь…

— Нет, я предлагаю. Решай сама, любимая.

Олюшка поднялась, глянула на телевизор (юноша медленно и ласково любил девушку в миссионерской позе).

— Хорошо, Лев Ильич. Давай попробуем. Интересно.

— Ошейник только сними. Ну ты чего? Расстроилась? Это же на время. Игра. Разнообразие в личной жизни.

Оля всхлипнула, завела руки за затылок и расстегнула ошейник.

Она слегка дрожала.

Лев Ильич шагнул к жене, на секунду замер в нерешительности, потом положил руки на плечи и поцеловал. Олюшка ответила на поцелуй. Ошейник упал на пол.

Они оторвались друг от друга и смущенно рассмеялись.

— Если будет перебор, скажи, — предупредил Лев Ильич. — Или если что пойдет не так.

Он поднял Олюшку на руки, отнес к кровати, положил. Стянул футболку. Олюшка смотрела на него, глаза ее поблескивали. Лев Ильич, нервно улыбаясь, забрался в постель. Погладил Олины бедра, коснулся груди. Оля сняла ночнушку.

Лев Ильич целовал ее: веки, нос, щеки, шею, губы скользнули ниже: ключицы, грудь, впалый гладкий живот, бедра (следы от «кошки» еще не поджили), колени, пальцы ног. Оля застонала. Лев Ильич развел ее ноги в стороны, Оля попыталась закрыться, слезы выступили на глазах:

— Нет, не надо, это перебор уже…

— Тогда… — Он покосился на экран. — Смотри. Ты посмотри, давай так, а?

Пара ровняшек лежала «валетом».

— Ой. — Оля села. — А как это они? А зачем?

— Потому что равенство.

— А… А, ну да. Лев Ильич, может, ну его, эти извращения?

— Нет уж. Начали — надо закончить, — твердо произнес он. — Что-то я только не пойму, как они так приладились?..

Олюшка взбежала по ступенькам, запыхавшись, влетела в холл «Нижнего космоса».

— Опаздываешь, — заметила санитарка Галя, — тебя Савченко ждет.

— Опять?!

Она расстегнула пальто, размотала шарф. Взгляд дежурной задержался на Оле. Галя шумно сглотнула, зажмурилась, мотнула головой.

— Галь, ты чего? Из-за Савченко? Да ладно, приму… А как там Аня? Которая вчера поступила?

— Оль… Я понимаю… Забыться в работе. Но ты бы хоть намекнула. У вас же еще вчера все внешне хорошо было.

Санитарка вышла из-за конторки, прислонилась к ней, скрестив руки на груди. Цветастый теплый платок поверх вечного халата, гамаши и тапочки, короткие темные, с проседью волосы. Уголки губ скорбно опущены.

— Я думала, мы подруги, Олюшка. Конечно, разница в возрасте… Но почему ты не намекнула? Не хочешь об этом разговаривать?

— Галь, ты о чем?!

Дежурная покачала головой.

— Я понимаю, тебя травмирует. Сапожник без сапог… врач с редким заболеванием…

Оля кинулась к ней, схватила за плечи, встряхнула. Губы у нее дрожали.

— Галя, Галя, о чем ты, что случилось?!

Галя сгребла ее в охапку, прижала к груди, покачала из стороны в сторону:

— Ты поплачь, если хочешь. Ты пойми, нельзя в себе держать. Из-за чего, Оля, чем ты Шорохову не угодила? Из-за чего он с тебя ошейник снял?

Олюшка вывернулась из объятий санитарки, ощупала шею.

— Черт. Забыла надеть. Галь, Шорохов с меня ошейник не снимал, я просто вчера сняла, а утром забыла надеть.

На лице санитарки появилась робкая, недоверчивая улыбка.

— Ну правда же, Галя! Правда!

— Ты хоть шарф тогда обратно намотай, а то люди же подумают, слухи пойдут… И тебе неприятно, и Лев Ильич разозлится.

— Не буду я шарф наматывать, — возмутилась Оля, — что я за психолог такой буду — в шарфе? Ничего, Галь, никто и не заметит. А если заметят — спросят, я объясню.

— Ты, конечно, Олюшка, смотри сама. Но могла бы и послушать, я все-таки старше, опытнее.

Оля дернула плечом, чмокнула дежурную в щеку, забрала со стойки личные дела и отправилась на утренний обход.

Центр «Нижний космос» занимал три этажа: на первом — холл, столовая, кухня; на втором — кабинеты Олюшки и Шорохова, медсестры, массажная комната и маленький спортзал — несколько тренажеров, беговая дорожка; на третьем — жилые помещения.

Олюшка заглянула на кухню, открыла свой кабинет, сгрузила на стол папки с личными делами и поднялась на третий этаж. В общей гостиной, перед телевизором, маялся Савченко: переключал каналы, вздыхал, ерзал. Услышав Олины шаги, он вскочил, задергал кадыком.

— Оля, я вот к тебе…

— Давай попозже чуть-чуть, я с обходом закончу.

— Я, в смысле, я хочу… У тебя десятки не будет?

— Не будет, Анатолий. А будете себя так вести, я вас в наркологичку сдам. Елене Геннадьевне позвоню. Уяснили?

— Нечуткая ты, Оленька… Ой. Извини. Я не знал.

— О чем ты не знал? О том, что у нас центр помощи пострадавшим от произвола Верхов, а не кредитный союз?

— О том, что ты… Что ошейник…

— Забыла. Надеть. Утром, — отчеканила Оля. — Извини, у меня обход. Через полчаса я готова принять тебя в своем кабинете.

Развернулась на каблуках и пошла по коридору к жилым комнатам. Сейчас заняты были только две: в одной — новенькая, Аня, в другой — Данишкина с новорожденными сыновьями. Данишкина, тихая, мышеобразная, почти не выходила и ни с кем не общалась. Когда Галя помогала с малышами, молодая мама спускалась что-нибудь перекусить. Шорохов собирался нанять ей няню, но Данишкина противилась: «Не нужно, я сама, не хочу обременять, счастлива материнством».

Ее Верх о близнецах, похоже, и слышать не хотел.

Лев Ильич представлял в суде интересы Данишкиной и детей, но брать с непутевого мужа было нечего — пил он, и пил крепко. А когда напьется, избивал сабу. И во время беременности тоже — чудо, что Данишкина выносила мальчишек.

Оля глубоко вдохнула и постучалась к ней.

— Войдите! — раздался слабый голос.

Тут же заплакал один мальчик, а через секунду присоединился второй.

В комнате пахло присыпкой и детским кремом, на пеленальном столике была навалена куча детской одежды, а в двух кроватках надрывались совершенно одинаковые младенцы. Данишкина метнулась к сыновьям:

— Чшшш! Чшшш! — Она обеими руками покачивала кроватки. — Тихо-тихо-тихо!

— Давайте, помогу. — Оля взяла одного младенца, Данишкина — другого. — Как у вас дела? Почему гулять не ходите?

— Холодно, Оля… Чшшш! Тихо, маленький! Доктор говорит, это нормально, что они такие беспокойные. А я думаю — это из-за того, что я нервничала. И стул у них, знаете, такой зернистый, боюсь, дисбактериоз…

Оля поморщилась. Она мерно покачивала вопящего младенца, мальчик выгибался, сучил ножками. Данишкина смотрела на сына в чужих руках, лицо ее застыло плаксивой гримасой.