Чтение онлайн

За несколько лет до смерти он причащается у католического священника. Этим самым он хотел показать, что он лично уже не признает разделения Церквей. Когда он сообщил об этом своему православному духовнику, тот ответил, что этого не надо было делать. Они резко поспорили. И когда Соловьев умирал, он сказал: «Я был не прав». Он сам раньше писал, что личные унии, личные переходы из Церкви в Церковь не помогут единству христиан, а наоборот, только вносят лишний соблазн.

Все вы знаете парк за районом Беляево — это бывшее поместье Узкое. Там сейчас санаторий Академии наук. Если кто из вас будет в этих местах, пройдитесь по дороге, ведущей вглубь, к санаторию, и вы подойдете к церкви. Она отремонтирована только снаружи, внутри там свалены книги, в свое время вывезенные из канцелярии Гитлера (они лежат с самой войны). Рядом с церковью, за оградой, дом, типичный помещичий дом. Это имение князя Трубецкого. Сергей Николаевич Трубецкой, бывший недолго ректором Московского университета, умерший через несколько лет после смерти Соловьева тоже достаточно молодым, блестящий философ, острый полемист и критик, благороднейший общественный деятель, — принял Владимира Соловьева под свой кров в критический момент, когда тяжелые и многочисленные болезни внезапно обрушились на него. На самом деле своим скитальчеством он постепенно убивал себя — и вдруг все вышло наружу. И в кратчайший срок ему стало настолько плохо, что он уже не мог оттуда уехать и умер на руках Сергея Трубецкого.

Перед смертью Соловьев исповедовался и причастился. Умер в сознании. Он читал псалмы на еврейском языке, потому что любил всегда к своим молитвам прибавлять язык Христа, чтобы это звучало как связь с древней христианской традицией. Он знал многие псалмы наизусть. Теряя сознание, потом приходя в себя, он говорил: «Трудна работа Господня». Действительно, этот совсем не старый человек нес на себе колоссальное бремя. Простой, как ребенок, и одновременно мудрый. Человек, который вызывал восхищение, зависть, ненависть, поношение, презрение. Человек, о котором потом напишут сотни книг и брошюр, — уже через десять лет после его смерти библиография о нем имела несколько сот названий. А сейчас это была бы уже целая книга.

Итак, он умер и был похоронен в Москве. Я хотел бы, чтобы когда у вас найдется время, вы зашли в Новодевичий монастырь. Прямо напротив входа, по первой же аллее, повернув направо, вы подойдете к памятнику Сергею Михайловичу Соловьеву — белому мраморному памятнику с его барельефом. Крест, конечно, сбит. Рядом — могилы его сына и дочери. Памятники, конечно, уничтожены. На могилах Владимира Соловьева и его сестры стоят обломки чужих надгробий, без креста. Но, слава Богу, что и такие стоят. Сейчас обещают к 90–летию со дня его смерти на средства нашей Московской епархии, нашего епархиального управления восстановить памятник в первоначальном виде.

Туда, к этой могиле, приходили очень многие. Соловьев оказал огромное влияние на Андрея Белого, на Блока, который называл его рыцарем–монахом. Тема Прекрасной Дамы у Блока, конечно, навеяна Соловьевым. Вся блестящая плеяда русских религиозных мыслителей — Булгаков, Флоренский, Бердяев, Франк, Евгений Трубецкой и многие другие — была бы невозможна, их трудно представить себе без Соловьева. Этот странник был зачинателем оригинальной, своеобразной русской религиозно–философской мысли…

И вот, когда вы придете на эту могилу, помните, что этот человек жив. Недаром он писал:

Это была его глубокая интуиция, его глубокое познание. Этот отвлеченный интеллектуал всегда жил верой, всегда жил мистическим прозрением, всегда жил порывом к вечности. Поэтому Владимир Соловьев дорог для нас не только как писатель, мыслитель, поэт, но и как неповторимый своеобразный человек, ярчайшая личность, которой может гордиться каждая культура. И отрадно, что сейчас, после стольких лет забвения, наконец о нем пишут, наконец выходят его работы — пусть робко, но возвращение Соловьева происходит сегодня на наших глазах. Я бы хотел, чтобы этот маленький эскиз помог вам, если вы захотите познакомиться с мыслью этого замечательного человека.

8 октября 1989 г.

В последнее время у нас стали наконец выходить книги наших христианских философов. В разных журналах появляются отдельные их религиозно–философские работы. Вышел Владимир Соловьев, вышли Бердяев и Мережковский. Собственно говоря, книги выходят прямо вслед за тем, как происходят наши с вами встречи. А вот эти два замечательных человека — Сергей Николаевич Трубецкой и его брат Евгений Николаевич — пока почти неизвестны. Единственная публикация за последние 70 лет — это статья «Максимализм» Е. Н. Трубецкого, которая вышла в журнале «Юность». Один философ справедливо сказал, что братья Трубецкие, особенно Сергей Николаевич, стоят в ряду основоположников самостоятельной, самобытной русской философии.

Князь Сергей Николаевич Трубецкой

Оба они почти ровесники, Сергей Николаевич на год старше. Люди особого круга, принадлежавшие к древнему роду Трубецких, князья, аристократы, но не просто аристократы — оба принадлежали к глубоко интеллигентной среде. Сергей Николаевич родился под Москвой, в селе Ахтырка, по Северной дороге, в 1862 г., а его брат на год позже. Они получили блестящее домашнее воспитание, потом учились в калужской гимназии (их отец был в Калуге губернатором). Юные годы их прошли в атмосфере музыки, поэзии, любви к культуре, любви к отечественным традициям. Это были люди уравновешенные, большого роста, крупные, серьезные; уже в юности они производили впечатление солидности. (Андрей Белый писал, что Сергей Николаевич похож на верблюда, а Евгений — на доброго медведя.) Я говорю о них параллельно, поскольку многое у них было общим не только по рождению и воспитанию, но и по мировоззрению и развитию. Сергей Николаевич умер рано, молодым, в 1905 г., а Евгений Николаевич — уже в революционное время, в 1920 г., пережив брата на 15 лет.

Как и многие люди той эпохи, в юности они пережили увлечение материализмом, народничеством, отрицанием высших духовных ценностей, но очень быстро изучение философии, классиков философии, сначала привело их к основам позитивизма (по Спенсеру, Конту, Миллеру), а потом, почти без перехода, — к глубокому пониманию значения западной идеалистической, как теперь говорят, метафизики.

Познание тайн мира началось через философию Шопенгауэра. Затем, будучи студентом юридического факультета Московского университета, Сергей Николаевич проштудировал шесть томов Куно Фишера. Куно Фишер — немецкий историк философии, написавший шесть огромных томов (они есть в русском переводе) «Истории философии»; каждый том, по 600—800 страниц, посвящен кому-либо из выдающихся философов Европы: Спинозе, Канту, Шеллингу, Гегелю. Это изучение вывело Трубецких из пустого, поверхностного, плоского, скучного мира позитивизма.

И еще одно очень важное событие — знакомство, сближение, наконец, глубокая дружба с Владимиром Сергеевичем Соловьевым. Эта дружба продолжалась до последних дней Владимира Сергеевича, и, если вы помните, умер Владимир Соловьев на руках у Сергея Трубецкого, в Узком, где теперь московский микрорайон Теплый Стан. Там было имение Трубецких, сейчас это дом отдыха Академии наук.

Глубоко отзывчивый ко всему отвлеченному, теоретическому и прекрасному, Сергей Трубецкой погружается в античную философию. И античная философия, осмысленная через метафизику всеединства Соловьева, приводит его к христианству и православию. Как пишет один из его коллег по Московскому университету, Сергей Николаевич был не только православным, но и человеком, глубоко убежденным в своем православии.

Я хотел бы привести несколько строк из речи, которую произнес на поминках Сергея Николаевича Трубецкого его коллега Владимир Иванович Вернадский. Это очень важно, потому что впоследствии Вернадский сам развивал идеи, брошенные, как семена, Сергеем Николаевичем Трубецким. Вот что пишет Владимир Иванович Вернадский: «Идеалист–философ, вследствие мистической основы своего миропонимания, в то же время являлся крупным ученым, владеющим всем аппаратом ученого XX века. Я живо помню, как он глубоко и ярко чувствовал эту вековую связь, когда он указывал на значение критики текста Нового Завета, на создание строгой, критически беспощадной научной работы ученых двух столетий, и как он учился на этой работе историческому пониманию более близких ему областей истории мысли». Упоминание Вернадским Нового Завета не случайно. Для изучения античности и истории мысли Сергей Николаевич едет в Германию и там встречается со знаменитым немецким историком, мыслителем и библейским критиком Адольфом Гарнаком.

Адольф Гарнак (он умер на 10 лет позже Евгения Николаевича, в 1930 г.) был корифеем так называемой либеральной протестантской школы. Дело в том, что очень часто в церковных кругах, православных и католических, либо боялись научной критики, критики текста, исследования вопроса о том, когда возникло то или иное произведение Ветхого или Нового Завета, исследования о том, является ли достоверным то или иное житие или древнее сообщение церковных историков, — либо, когда в конце концов этот консерватизм оказывался непереносимым, бросались в обратную крайность. Так было с Евгением Евстигнеевичем Голубинским, который начал писать свою огромную «Историю Русской Церкви» (он тоже их современник). Эта работа была построена на пафосе гиперкритицизма — все, что встречается в истории Русской Церкви, он подвергал сомнению. И, по существу, в первом томе у него одни вопросительные знаки и разрушение традиционных представлений (начиная от Крещения Руси и всего остального).