Чтение онлайн

Между тем, плакала по нем жена в Новгороде; запоздал ее милый друг: не бывать, видно, ему с синего моря! А дружина считает его погибшим, поминает Садка плывя на его судах к Новугороду. А стоит Садко над Волховом, на крутом берегу, встречает дружину свою, и ведет в свои палаты в Новгороде. Обрадовалась жена, за руки берет, целует Садка. Выгружает дружина товары заморские, бессчетную казну денежную, а Сад--ко в память своего избавления строит в Новгороде церковь Николы Можайского. С тех пор уже

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Церковь

I. Стремление Новгородской церкви к самостоятельности. — Борьба с митрополитами

Христианство в Новгороде боролось с упорной стихией язычества более, чем в Южной Руси. Причиной этого была недостаточность древнего предварительного сближения с новой верой, по отдаленности края; сверх того, быть может, имело влияние и присутствие литовской народности, которая вообще держалась упорнее, чем славяне, старого язычества, когда его начинало вытеснять христианство.

О времени введения христианства в Новгороде у потомков сохранялось предание, что посланные в Новгород Владимиром новообращенные проповедники христианского учения должны были с мечом и огнем посевать его спасительные семена. Миф о том, что низвергнутый в воду божок Перун показывал признаки жизни, образовался и в Киеве, и в Новгороде; но в Новгороде он выразился в чертах более резких, чем в Киеве: в Киеве Перун только выплывал из воды, а последователи его кричали: выды-бай, наш боже!в Новгороде божок, плывя по Волхову, бросил на мост палку и завещал грядущим поколениям междоусобия и гдраки, которые должны были происходить на том самом мосту. "То было как будто проклятие от древней веры народу, который оставил и променял на другую.

Несмотря на официальное принятие христианства, Новгородский край был в Х1-м веке языческим. Летописцы называют новгородцев этого времени людьми вновь крестившимися. ;> В двенадцатом столетии новгородская Церковь должна была бороться с языческими верованиями и привычками. Матери приносили своих больных детей не к попам, а к волхвам — блюстителям языческих верований; религиозное чувство обращалось не к обрядам христианской Церкви, а к языческому Поклонению роду и роженице; семейная жизнь была под покровительством не византийских святых, а домашних прадедовских божков, и женщины, чтоб расположить к себе мужчин, действовали на них талисманами, получавшими силу от освящения посредством языческой молитвы знахаря. Даже и впоследствии, в течение всей истории Новгорода, христианство иногда казалось стихией, противодействующей жизненным силам, почерпнувшим свои первоначальные соки из языческого детства. Еще в темные времена язычества возникли в Новгороде начала той свободы, которая составляла господствующую черту его общественного быта; от язычества сохранился у новгородцев дух свободы, междоусобиц, удальства, предприимчивости личного произвола. И здесь, как и везде в России, Церковь старалась изменить эти своенародные славянские свойства, дать обществу тяготение к власти и поставить идеалом гражданского порядка могущество единодержавия.Естественно, такое направление в Церкви не могло идти непоколебимо, неуклонно и несложно; в свою очередь новгородская Церковь не раз и не в одном случае мирилась с народными началами; духовные, прежде чем стали духовными, были новгородцы; старый дух, переходя от предков к потомкам' с семейными преданиями и понятиями, содействовал своеобразному направлению самых религиозных побуждений.

Новгородская Церковь составляла часть общей русской Церкви; новгородские архиепископы зависели от киевского митрополита, носившего многозначительное название первопрестолышка русского и наместника константинопольского патриаршества, в последнем окончательно сосредоточивались все нити северного православия. Но уже с раннего времени в Новгороде стало обнаруживаться стремление к церковной самостоятельности, параллельно с политической:как в политическом строе Новгород, наравне с другими землями, не отлучаясь совершенно от федеративной связи с русским миром, и пребывая неотъемлемым членом состава общерусской державы, хотел однако удержать ненарушимо свою самосущность, так и новгородская Церковь далека была от того, чтоб отрезаться от общерусской Церкви, но желала, чтоб центральная церковная власть предоставила сколько возможно широкий круг действиям ее местного управления.

В Хi-м веке все для нас темно по краткости дошедших известий; но можно наверное сказать, что церковная местная самостоятельность меньше была развита, чем политическая. Первые владыки назывались епископами до 1168 года; с этого времени стали именоваться архиепископами. В тот период (епископский) встречаются случаи, когда митрополиты, первопрестольг ники русской церкви, смело показывали свои права на подчиненность и подсудность новгородских владык. Один из древних новгородских епископов Лука Жидята, известный между прочим своим поучением, был оклеветан перед митрополитом своим холопом Дудиком. Митрополит призвал его в Киев и, считая виновным, держал его там три года; потом нашел, что он невинен и отпустил; а доносчику Дудику велел отрезать уши и нос за клевету. О преемнике епископа Луки, Стефане, известно, что он был удавлен в Киеве в 1068 г. Подробности этого события неизвестны; но видно, что власть митрополита не ограничивалась тогда благословением и посвящением владык, как после было. Владыка Лука, пробывши долго в Новгороде на своей должности, ездил в Киев оправдываться перед митрополитом по сделанному прежде доносу: так после не делалось до самого начала XV века, когда был подобный поступок с Иоанном в Москве, но считаем был в свое время исключительным делом насилия. Следовательно, новгородская епархия в эти ранние врет мена находилась в более тесной зависимости от митрополии, чем впоследствии. То же видно из известий о владыке Германе; он умер в Киеве в 1096. Следовательно, владыки езжали в Киев по делам, как к своему непосредственному начальству. Скудость известий не дает нам возможности сделать точное заключение — были ли еще в XI и в первой половине XI 1-го века владыки в Новгороде выбираемы с участием народа, и потом уже их только утверждали и посвящали митрополиты, как делалось впоследствии, или же тогда еще митрополиты их прямо назначали. Два случая побуждают склониться к последнему предположению: Никита и Нифонт прибыли в Новгород из Киева; ничто не указывает, чтобы эти лица были новгородские уроженцы. В последующие же времена владыки, напротив, всегда избирались из новгородцев, а не из чужих. Но, с другой стороны, уже первый епископ новгородский Иоанн указал по себе преемника в особе Ефрема. Пример назначения себе преемника владыкой, оставляющим паству, впоследствии часто повторяется в истории новгородской Церкви, — это было одним из признаков ее независимости и самостоятельности: митрополит, в таком случае, утверждал и посвящал не того, кого сам избирал, а того, кого ему представляли из Новгорода. Но в отдаленные времена могло быть, что в таких случаях уважалась более воля завещателя, а не желание тех, кому завещалось. Причина — почему новгородские владыки в древний период новгородской истории находились в более тесной зависимости от митрополита, связуется с малым участием народа в делах Церкви, потому что масса народа была еще предана идолопоклонству, а те, которые были крещены, большей частью были только по имени христиане: народ, таким образом, не имел еще побуждений принимать к сердцу интересы Церкви, и не перенес еще в церковную сферу своих свободных понятий; во всяком случае, новгородская епархия, скоро после ее основания, получила в ряду русских епархий свою важность непосредственно после митрополий; естественно, это было неизбежно, тогда как Новгород в политическом смысле занимал после Киева важнейшее место в ряду русских земель. Построение храма св. Софии — премудрости Божией, подобно как в Киеве, придавало новгородской Церкви особое значение и уподобляло ее киевской.

Права, которыми пользовались иерархи по уставам Владимира и Ярослава, способствовали расширению их власти. Эти права, если и существовали в других местах Руси, то в Новгороде по своей приложимости должны были явиться значительнее. Грамота Всеволода о церковных судах, вероятно, не была первым действующим памятником этого рода. В отношении судов, это — сколок с грамоты Владимира. Вероятно, грамота Всеволода была подтверждением того, что существовало прежде как старый обычай, может быть уже неоднократно и до того времени выражаемый грамотами, до нас не дошедшими. Значительно было влияние, приобретенное владыками посредством суда на множество обстоятельств семейной жизни; не малое дело был надзор над важнейшим отправлением экономического быта — торговлей, все это давало им возможность показывать силу и власть помимо одной чисто духовной сферы. А все, что имело в Новгороде власть, силу и влияние, окончательно, по исконному народному понятию, надлежало исходить из народной воли. И отсюда необходимость избрания владыки на вече.

Об Аркадии, преемнике Нифонта, положительно говорится, что он был избран на вече в 1156 г., прежде чем получил посвящение от митрополита. Его преемником был знаменитый Иоанн. Половина XII века русской истории есть та эпоха, когда ослабело начало, связующее политический состав русского мира и вместе с тем расширялась и укреплялась самобытность земель и более всего Новгорода. Иоанн был духовным защитником местной самобытности. Не даром, поэтому, и память его облеклась у новгородцев такими лучами славы. Личность его сделалась эпической; в народном предании он стал покровителем Новгорода и его свободы. При духовной силе его молитвы совершилось чудо Знаменской Богоматери над суздальцами, — событие, которое и в последующие века оставалось живительным воспоминанием о древней народной славе и чести, вековечным свидетельством небесного благоволения к Великому Новгороду.

Это событие вместе с тем возвышало и достоинство владык вообще; потому что Иоанн содействовал славному чуду не только как лицо богоугодной жизни; молитва его была услышана и потому, что он носил владычный сан; и в последующие века верили, что молитва и благословение владыки поддерживают независимость и благополучие Новгорода. После Иоанна не было примера, чтобы в Новгороде кто-нибудь занимал место владыки не по воле новгородской. По смерти Иоанна избран был его брат, потом Мартирий из Русы. После своего избрания они были посвящаемы митрополитом. После Мартирия был избран в 1201 г. Митрофан. Тотчас после избрания он был введен во владычество и правил духовными делами, прежде чем митрополит, пригласив его для посвящения, бесспорно утвердил народный выбор. В 1211 г. новгородцы изгнали этого владыку и избрали другого, Антония. Но потом составилось у них две партии, — одна за старого, другая за нового владыку; спор предоставили разрешению митрополита, и первопрестольник русской Церкви решил очевидно в пользу (Митрофана) того, за кого было большинство (1220 г.). В Новгороде образовалось две партии; одна клонилась к перевесу монархического принципа в Церкви: она толковала о подчинении митрополиту; другая хотела, чтоб церковное управление сообразовалось с местной гражданской свободой и независимостью. Когда в 1229 г. стали выбирать архиепископа, некоторые выразились так: "кого даст нам митрополит, тот нам и отец". Однако, все-таки взяла верх партия народная; митрополиту не предоставили назначать архиепископа по своему усмотрению, и митрополитом посвящен тот, кто был избран по жребию на вече.

После татарского завоевания Новгород оставался в гораздо большей независимости от завоевателей, чем другие земли. При таком положении и достоинство его местной Церкви возвысилось. Когда сами митрополиты и архиереи других земель не раз ездили к ханам в Орду испрашивать милостей и покровительства сильных нехристей, новгородские владыки ни разу не испытали на себе этой необходимости. Их ограждала самостоятельность политического тела, где они правили духовной сферой. Достоинство архиепископа так поднялось, что вместо того, чтобы владыкам по делам ездить к митрополиту, митрополиты сами приезжали в Новгород. Так после смерти владыки Спиридона, для посвящения Далмата, в 1251 г. митрополит Кирилл сам приехал в Новгород. Это повторилось в 1300 г.: митрополит Максим приезжал в Новгород для посвящения архиепископа Феоктиста. Впрочем, эти посещения митрополитов для новгородцев были тягостны и убыточны: надобно было содержать их многочисленную свиту и дарить; а потому новгородцы не настаивали на этой чести, и после того предпочитали отправлять новоизбранного владыку для посвящения туда, где находился митрополит. Так митрополит Феогност в 1341 г. посетил Новгород, и летописец заметил, что это посещение было тягостно для Новгорода. Поездки нареченных владык к митрополиту совершались только ради одного посвящения, а не для получения права быть владыками: нареченный правил епархией еще до посвящения, со дня своего избрания на вече.

Когда в XIV веке стали возвышаться московские князья, митрополиты, помогавшие всеми силами своего духовного призвания этому возвышению, стали в то же время покушаться на подчинение своей власти новгородских владык. В качестве верховных правителей всей русской Церкви митрополиты домогались иметь за собой право апелляционного суда в духовных делах над новгородскими владыками; со своей стороны новгородские владыки старались удержать свою независимость и выхлопотать себе от константинопольского патриарха ограждение вообще от таких покушений митрополитов. В православной Церкви внешние знаки всегда были важны для внутреннего значения по своему символическому смыслу; тут являются у новгородских владык два отличия: крестчатые ризы и белый клобук. К сожалению, известия об этих отличиях очень сбивчивы и противоречивы. По одному летописному известию, владыка Моисей в 1353 г. посылал к патриарху пожаловаться на митрополита и получил от него грамоту за златой печатью и крестчатые ризы. Мы не знаем обстоятельно, что заключалось в патриаршей грамоте; летопись говорит только, что в ней были постановления о посвящении владык, об издержках по этому поводу и пр. Важно, что крестчатые ризы и грамота даны были новгородскому владыке именно после того, как он жаловался на митрополита: по-видимому крестчатые ризы, означая почетное отличие, имели связь с делом ограждения свободы новгородской Церкви от домогательств митрополита вмешиваться во внутреннее управление и суд; а золотая печать при грамоте означала всегда, что грамота дарует какие-нибудь преимущества; и уже одно то, что патриаршая грамота была с золотой печатью, заставляет предполагать, что в ней заключались благоприятные для владык правила, при которых они до известной степени выигрывали перед судом патриарха свое спорное дело с митрополитом. Но с другой стороны, о крестчатых ризах, которых значение соединяется как-то тесно с грамотой патриарха и со свободой новгородской Церкви, представляется в тех же летописях противоречие и недоразумение: говорится, что крестчатые ризы даны в первый раз новгородским владыкам — не Моисею, от патриарха Филофея, а митрополитом Феогностом предшественнику Моисея, архиепископу Василию в 1346 г. Что касается до белого клобука, то известие о нем еще более исполнено недоразумений. Оно сохранилось не в древних летописях, а в особой повести, которая дошла до нас уже по поздней редакции и самый древнейший известный нам состав ее относится к концу XV века. Сообразно этой повести, белый клобук дан патриархом Филофеем владыке Василию и с тех пор сделался почетным отличием одежды новгородских архипастырей [144].