Русские и русскость
Шрифт:
Русские — это европейцы, которым пришлось построить для себя псевдоазиатское государство, которое на деле является гегемонией одной из земель или заменяющей ее социальной группой (начальство), которая имеет свои собственные интересы и не сливается с другими землями (социальными группами). Такой была гегемония и Киева, и Москвы, и дворян, и коммунистов. Недаром историки утверждают, что становление московской военно-служилой системы началось ещё до возникновения Османской империи, считавшейся одним из «примеров для подражания».
Подобная гегемония появилась из славянского наступательно-оборонительного союза наподобие склавинов и антов, которые помогли объединить разрозненные усилия славиний для достижения серьёзных политических целей, хотя это и стеснило их свободу и мешало реализации ментальных установок.
Подобные союзы оказались слишком непрочными, и на их место пришли гегемонии в формате известных раннеславянских государств, превратившихся в европейскую государственность у чехов, и в более масштабную славинию у поляков, и в гегемонию под видом восточной деспотии у русских.
Но менталитет наступательно-оборонительного союза продолжал сохраняться и под оболочкой деспотии, взять постоянную грызню различных категорий русских и дружный внешний отпор супостату. Идеология союза оказалась для русских чрезвычайно важной. Однако она так и осталась идеологией союза разных славиний, а не монолитного этноса.
Государство (в своих восточно-деспотических проявлениях) во многом не соответствует русской ментальности. Отсюда — раздвоенность русского существования, внутреннее неприятие того, что самим кажется вроде нужным и полезным: огромная роль фасадов, потёмкинских деревень и «парадных», декларативных ценностей, за которыми скрывается нечто совершенно противоположное декларируемому. Вместе со склонностью к произволу, анархизму это привело к тому, что внутри имперского порядка всегда сидела его смерть.
Но в изменённом виде империя с азиатским фасадом возрождалась после петровских, большевистских и постбольшевистских потрясений. И причина тут чисто русская. Просто одних русских очень вдохновляет перспектива собственной свободы (анархизм) и неограниченной власти над другими (авторитаризм). Одна часть русских получала возможность быть действительно русскими за счёт другой, большей, которую использовали как инструмент и полноценно русскими быть не давали, то есть не давали возможности реализовывать свой менталитет.
Жизнь в мире личностей и отношений, а не в мире правил специфически влияет на отношение русских к нарушителям этих правил. Иногда к ним чрезмерно терпимы. Но нередко кто-то где-то (или во всей стране на определённый период) пытается «навести порядок», заменить благодушничание и чужой произвол «правилами», также являющимися плодом чьего-либо индивидуального или группового произвола. Тогда воцаряются относительно строгий порядок, соблюдение правил и «хождение по струнке», но только на определённое время. В случае уничтожения диктата личности или группы всё это может легко исчезнуть.
Когда русские протестуют против произвола и (или) отсутствия порядка — наш протест обоснован. Но есть ещё (а раньше особенно процветал) и протест против «косности» и «отживших условностей». Это при том. что опутывающих человека правил у русских было меньше, чем у других народов. Этот протест объясняет только наличие чрезмерного свободолюбия, переходящего в анархизм и нарушение чужих прав.
Есть мнение, что в появлении различных «свободолюбивых» течений Россия обогнала Запад, взять хотя бы наших нигилистов или «толерантность и политкорректность» ко всякого рода меньшинствам в 1920-е годы.
В каких условиях сформировался русский национальный характер? Ответом на какие вызовы он стал? Прежде всего на нестабильность, изменчивость и разнообразие — разнообразие природного ландшафта, непохожесть друг на друга окружающих народов, врагов и союзников, их периодическая смена, изменчивость политической, геополитической и экономической ситуации, что иллюстрируется древней пословицей: «Рать стоит до мира, а мир — до рати». Иными словами, длительные периоды военной опасности могли сменяться также относительно длинными периодами спокойствия, тогда как у других народов последовательно преобладало что-то одно.
Ситуация не только менялась постоянно, но для разных групп русских менялась по-разному. От различных русских людей и в разное время требовалось очень разное поведение.
История готовила русского человека к непостоянству, которое также непостоянно и готово смениться периодом стабильности.
Покорны и жители Востока, и жители Запада. Над ними тяготеют всевозможные обычаи, законы стандарты и принципы. То, чему покоряются западные и восточные люди, они считают верным и законным, какими бы чудовищными, нелепыми и вредными ни были эти принципы.
Русский человек слишком часто покоряется тому, что не считает ни верным, ни законным. Пусть даже это неверное и незаконное не так уж чудовищно и жутко. Русский человек покоряется тому, что не приемлет, потому, что иначе «будет ещё хуже» или хоть какой-то порядок сменится развалом и хаосом. Но это понимание и покорность всё же не позволяют русскому искренне смириться с тем, чему он «логически» или вынужденно покоряется.
В Европе революции происходили, когда представления властей о мире, и своём месте в нём переставали соответствовать изменившейся реальности. На Востоке революции происходили тогда, когда власти нарушали правила и устои.
В России революции происходят в тот момент, когда власть недостаточно доминантна и недостаточно подавляет нижестоящих. Это признак слабости. Власть не считается с нижестоящими, когда сильна и доминантна. (О феномене так называемой «русской власти» писал историк Фурсов.) Когда власть не подавляет — перестают считаться с ней, пусть даже она компетентна и проводит необходимые мероприятия.
Талантливый правитель Борис Годунов недостаточно «возвышался» над другими боярами, за что и был уничтожен ими. В отмене крепостного права тоже почувствовали слабину, хотя в целом это было нужно и полезно. Сначала был убит государь-освободитель Александр II. А через несколько десятилетий пало самодержавие. Генсек Брежнев уже никого не пугал, поэтому вскоре после его смерти началась перестройка… Ельцин и Путин держались за счет того, что оседлали и возглавили процесс всеобщего растаскивания — процесс самоликвидации государства. Плюс Путин имитировал некоторую «грозность». В условиях всеобщей слабости и трусости имитация неплохо работала, но сейчас ВВП уже раскусили. Сильные мира сего ничего не опасаются. Вот и гадают политологи, кто президента «съест»…
К вопросу о том, почему многие русские «сильные мира сего» так куражатся над более слабыми: они знают, что слабые, если что, сожрут и не поперхнутся.
Специфическая русская покорность — не часть ментального ядра, а элемент периферии, сформировавшийся под воздействием государства и политической эволюции общества. Именно к периферии относятся многие качества, традиционно приписываемые современным русским, например слабая склонность к общественной активности и самоорганизации. Такие черты национального поведения появились под давлением государства сравнительно недавно.