Чтение онлайн

Как объяснить неразвитость правосознания, постоянное ощущение бесправия у русских? По мнению аналитиков, психологически это связано с отсутствием развитого чувства собственного достоинства и выражается в отсутствии у большинства русских уверенности, что все в жизни зависит от них самих, что они способны независимо от власти или воли начальства строить свою жизнь, решать свои проблемы, делать свой выбор и действовать в соответствии с ним. Напомним, что в русском архетипе понятие страха перед властью и государством укоренилось на генетическом уровне. Это, конечно, в меньшей степени касается молодежи.

А вот, например, гражданам европейского и американского обществ свойственно развитое чувство достоинства, у них иной исторический опыт. Их уверенность в себе и своих силах порождает инициативу, предприимчивость, самоуверенность, которая раздражает русских и даже может восприниматься ими как наглость или житейская глупость. В ситуациях, когда подавляется личность («я») русского, у него может развиться протест в форме уязвленного самолюбия, комплексов. Имея дело с русскими, не стоит забывать об их болезненном самолюбии, повышенной обидчивости и подозрительности. Учитывая их взрывной импульсивный характер, лучше быть как можно более предупредительным и тактичным.

Исторически отношение русского крестьянина к собственности было, можно сказать, очень своеобразным. И своеобразие это состояло в том, что в русском культурном архетипе не сложилось твердое представление о различии «мое — не мое (чужое)». Исторически в нем не разделялись такие понятия, как право владения, право пользования и право распоряжения. Вероятно, в этом сказывается прямое влияние традиций крестьянской общины, «мира», на которых основывалось решение всех вопросов частной собственности.

В наблюдениях иностранных путешественников не раз отмечалась та легкость, с которой русский крестьянин мог присвоить чужую вещь без особых угрызений совести. При этом воровство морально оправдывалось бедностью. Причем крестьянин простодушно рассматривал воровство как нанесение жертве только материального, но не морального ущерба.

Случалось (и может случиться сейчас), когда русский человек что-то одалживал, то действие «одалживать» понималось только как «просто дать», но совсем не означало намерения вернуть взятое в долг. Коллективистское сознание, постоянная оглядка на то, «что есть у других», породили эту ситуацию: человек не считал грехом, если богатый как бы «поделится» таким образом с тем, кто более нуждается. Если же в этом уличить и на людях поймать за руку, то это — стыдно, но чаще говорят: «Не пойман — не вор». В философском же смысле присвоение чего-либо не так уж и позорно, а скорее даже справедливо.

Невнимательность к различению «мое/не мое» имела свои исторические причины. Личная независимость так и не смогла выработаться в общей массе российского народа, который слишком часто трудился на «чужого дядю»: то на татар, то на казну, то на царя и барина, то на партократию или еще кого-то.

Неумение, отсутствие привычки планомерно строить будущую жизнь ведет к желанию «жить данной минутой», «здесь и сейчас», пока не отобрали то, что заработал. Логика человека при этом проста: «Не стоит думать о том, как сегодняшний день перетечет в завтрашние планы. Придет новый хозяин, будут и новые приказы». Поэтому муравьиная хлопотливость в создании достатка, в труде на себя, в накоплении и преумножении материального богатства для русских часто вещь бессмысленная, бесполезная: «Помрешь — ничего с собой не возьмешь (на тот свет)». Отсюда идет любовь к широким жестам в растрате денег, которые не обязательно заработаны легким трудом. Известно, как во всем мире любят русских туристов с их безмерно щедрыми чаевыми…

За десятилетия советской власти этот поведенческий стереотип был многократно усилен благодаря расточительной сущности советской системы хозяйствования. Не вдаваясь в тонкости экономического анализа этой системы, напомним, что лозунг «Все вокруг колхозное, все вокруг мое» действовал максимально разрушительно на саму возможность различать: что «мое», а что — «чужое» (в том числе и государственное). Если вдуматься, то советский лозунг «Все принадлежит народу» означает конкретно, что оно («все») никому не принадлежит. А если это так, то почему бы не воспользоваться, не прихватить с работы домой заводские детали, продукты питания или просто канцелярские товары (в зависимости от места работы) — неважно, на продажу или для личного потребления.

Способность различить «мое/чужое» разрушалась в сознании русских в течение всего периода советской власти. Люди поколениями воспитывались на приоритете общественных, а не личных интересов. Считалось неприличным требовать себе прибавку к зарплате, это называлось «рвачеством» (т. е. «урвать» кусок для себя, не думая об общественных интересах). Самый страшный упрек того времени: «Вы ставите свои личные интересы выше общественных!» После этого упрека оставалось одно — увольняться, репутация человека была испорчена безвозвратно.

Неразличение понятий «мое/не мое» не стоит воспринимать грубо и прямолинейно, только как «склонность русских к воровству» (а подобные утверждения иногда встречаются). Действие этого принципа гораздо шире. Конечно, русский способен взять в долг и «забыть» отдать его под тем предлогом, что одолживший ему сейчас не очень-то нуждается в этих деньгах, они у него «и так есть»: например, «он богатый», «ему везет» и т. п.

Но, в то же время, нельзя не отметить и противоположной склонности русских. Точно так же без лишних колебаний и раздумий они способны отдать вам последнее, чтобы поделиться с человеком, попавшим в трудную ситуацию. По русской традиции «отдать последнюю рубаху». Можно отдать нуждающемуся, а можно раздать все просто от избытка радости, от желания ею поделиться. В литературе существуют многочисленные свидетельства русской «щедрости», которая поражает западных людей. [55] Они расценивают это качество не просто как доброту, а как «порыв, не сдерживаемый ни разумом, ни заботой о своем будущем, ни хоть малой дозой эгоизма». Впрочем, в современной России дело обстоит несколько иначе.

Интересно, что в русских пословицах редко встретится осуждение воровства, но можно найти множество выражений о презрении к бесхозяйственности, которые спровоцировали акт воровстра. Например: «Что плохо лежит, то вору принадлежит», «Не там вор крадет, где много, а там — где лежит плохо», «Не клади плохо, не вводи вора в грех» и т. п. Народной мудростью очевидно осуждается скорее даже не сам вор, а тот, кто ему потакает, дает возможность украсть, кто глуп и неосмотрителен.

В такой особенности русской ментальности сказывается если не враждебное, то отстраненное, равнодушное отношение к позитивизму и практицизму, невнимание к материальной культуре и материальным ценностям. Недостаток практицизма и равнодушие к материальной стороне жизни как-то объясняет и другие российские «странности»: например, любовь к широким жестам в растрате денег, неухоженность и неопрятность русских домов и туалетов, заброшенность садов и парков. Это еще одно доказательство того, что любые наши недостатки — продолжение наших достоинств.

Стоит еще раз напомнить, что нравственные принципы не существуют в чистом виде — сами по себе, а всегда являются результатом истории, хозяйственных, политических и прочих отношений личности и общества. Неполная развитость чувства собственности, отсутствие такого чувства или равнодушие к нему, неразличение своего и чужого — устойчивые черты русского архетипа. Они не исчезли со временем в сознании и наблюдаются до сих пор.

Напомним еще раз, что в древности на Руси сложились весьма демократические традиции отношений между простыми людьми и теми, кто обладал властью. Так, известно, что в северных городах, например, в Новгороде, в XII веке существовало «вече» — прообраз парламента. Только жестокость Ивана Грозного уничтожила этот демократический институт. Однако позднее в Московском царстве с XIV века возобладала тенденция, привнесенная татаро-монголами: под их влиянием в России укрепился тип социальных связей «господин — его слуга» в азиатском варианте. В общественной и в частной жизни поведение человека стало оцениваться с точки зрения его «чина» (т. е. места человека в социальной иерархии), иначе говоря «чинопочитание».