Русский ад. Книга вторая
Шрифт:
Еще бы! Александр Исаевич сам был школьным учителем, он хорошо знает, на себе испытал когда-то эти (да и не такие!) «каждодневные мытарства».
Хожу по магазинам, Александр Исаевич, ищу, чем бы накормить свою маленькую семью, чтобы подешевле и дотянуть бы до зарплаты. Домой попадаю после семи. Кухонно-моечная круговерть забирает еще пару часов. И только около десяти вечера я могу сесть за книги, подготовку курокам, проверку сочинений!
Раньше хотелось чего то необычного, хотелось что то сдвинуть с мертвой точки, хотелось, чтобы из школы выходили личности, а не серая масса. Ночам читала и сама разрабатывала какие-то планы, т. к. нет пособи никаких. И еще – постоянное чувство унижения, нищеты, ведь какая-нибудь толстая и глупая торгашка смотрит на тебя как на ничтожество, потому что ты одета нищенски и в квартиреу тебя нет самого элементарного. Безвыходность!
Уже и души нет, а какое-то месиво внутри…
Александр Исаевич читал письмо – и плакал. Позвал Наташу, ей прочитал, опять плакал…
Если духовные силы найти иссякли, никакое государственное устройство не спасет нацию от смерти. С гнилым дуплом дерево не стоит. Из всех возможных свобод на первый план сразу выйдет свобода бессовестности, это закон.
И все-таки: в России, где почти сто пятьдесят миллионов людей, кто для него, для Солженицына, сегодня… люди?
Вот эта учительница? Конечно! Но ведь это – жизнь при смерти. Кто еще? Люша Чуковская? Чудный человек, светящийся. Конечно! Ирина Николаевна Медведева-Томашевская? Бесспорно. Шафаревич? Кто еще? Боря Можаев. Якунин? Тех, кому Александр Исаевич с удовольствием пожмет руку? [5]
Один из героев Солженицына, любимых и уважаемых героев, мечтал, чтобы американцы скинули на Россию атомную бомбу:
Если бы мне, Глебу, сказали сейчас: вот летит самолет, на нем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронят под лестницей, и семью твою перекроет, и еще мильон людей, но с вами – Отца Усатого и все заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ, по лагерям, по колхозам, по лесхозам? – Да, кидай, рушь, потому что нет больше терпежу! Терпежу – не осталось!
5
Замечательный детский писатель Корней Чуковский – полукровный еврей. «Чего ждать теперь от детей, если все они выросли на книжках одного жидочка?» – запальчиво (был случай!) воскликнул Александр Исаевич. Чуковскому передали. Он-Люше. Они промолчали. Не задавали ему вопросов. Отвечая, он не мог бы потеряться как человек. В другой раз Корней Иванович сам спросил, что значат вот такие слова: «Система капиталистическая в экономике, в торговле и демократическая в политическом устройстве – по большей части детище евреев, и они же для расцвета еврейской жизни наиболее благоприятны»? Александр Исаевич ответил, что это писал кто-то другой, нет у него таких строк – приписано. В трудную минуту Чуковский предложил Солженицыну свой дом. Солженицын отказался, но ведь предлагали не все. Корней Иванович был первым.
Черт с ним, с «мильоном», короче, пусть будет новая Хиросима, лишь бы Отец Усатый тоже сгорел в этом огне…
«Мильон» не жалко. И всех не жалко, раз служат Отцу Усатому…
Любимому, уважаемому герою никто не возразил.
Ведь говорил же, говорил Александр Исаевич: если бы в Ленинграде, в 37-м, где Отец Усатый посадил аж четверть города, ленинградцы, весь народ, не прятались бы по своим квартирам, слабея от страха при каждом хлопке парадной двери, а догадались бы устраивать в своих парадных засады (терять-то нечего, ведь наперед ясно, что эти картузы не с добром к ним идут, а значит, и ошибиться нельзя, хрястнув с размаха по душегубцу), если бы город вот так, как бы незаметно, восстал бы, НКВЛ быстро бы не досчитался подвижного состава и своих агентов.
И остановилась бы эта машина смерти…
А может, сам народ сажал в России народ? Четыре миллиона доносов в 37-м в одной Москве! Добровольных доносов – это когда руки сами, по своей воле, не под пытками, тянулись к бумаге? Списано на Сталина и НКВД, но, если бы не сам народ, великий народ (во всем великий!), что могли бы они, Сталин и НКВД?
Ходит, ходит Солженицын вдоль своего забора, вышагивает-вышагивает-вышагивает…
Или это неправильно, глупо, если угодно: ценить людей прежде всего за ненависть ко «всему советскому», за твердость духа в этой ненависти? Гитлер тоже ненавидел «все советское». И Черчилль. А план «Дробшотт»? Глеб не о нем говорит? Или в своей ненависти Александр Исаевич действительно уже вышел из берегов?
Теперь вопрос. (Главный вопрос.) Иосиф Сталин разгромил Адольфа Гитлера. (Точка отсчета мировой мерзости: Гитлер.) Люша Чуковская могла бы разгромить Гитлера? Или Корней Чуковский, ее дед?
А он капитан артиллерии Солженицын, сумел бы разгромить Гитлера?
Только вместе с Россией, где каждый пятый – коммунист или комсомолец, а каждый восьмой – уголовник?
Так где, в каком обществе Александр Исаевич хотел бы жить? Экибастуз – на отшибе, Рязань – на отшибе, Вермонт – на отшибе…
Получается, сузил он свой талант? Разделив страну на «своих» и «чужих»: маршал Конев – туповатый колхозный бригадир, маршал Жуков – холоп, как и все сталинские маршалы (из «Теленка»).
«До чего ж пала наша национальность, – удивляется Александр Исаевич, – даже в военачальниках нет ни единой личности» (из «Теленка»).
Это холопы войну выиграли? Парад Победы в Москве 24.06.1945-го – парад холопов? [6]
Певец своей жизни… певцу нужен забор?
6
Интересная вещь: мы сегодня (мы все или почти все) судим о Жукове по работе в кино Михаила Ульянова. Не по мемуарам самого маршала, не по книгам о нем, например, Б. Соколова, – нет, книги почему-то отходят в сторону. А перед глазами – Ульянов. Его образ Жукова (хотя современные актеры, Балуев и Меньшов, например, их Жуков-это мощно и интересно). Жуков и Ульянов никогда не встречались. Как так? После «Освобождения», Знаменитой киноэпопеи Юрия Озерова, Ульянов играл Жукова так же часто, как Геловани когда-то играл Сталина. – Актер, отдавший, по его собственным словам, «работе над Жуковым несколько лет», не нашел минуту, чтобы просто перейти улицу (оба жили в самом центре Москвы, в двух шагах друг от друга) и – познакомиться?
Когда Салтыков и Ульянов создавали «Председателя», Михаил Александрович умолял Юрия Нагибина, автора сценария, познакомить его с Кириллом Прокофьевичем Орловским, Героем Советского Союза и Героем Социалистического Труда, председателем колхоза «Рассвет», в 30-е годы-разведчиком-нелегалом.
Ульянов был готов лететь в Белоруссию в любое время, но Нагибин отсоветова: уж больно сложный, непредсказуемый характер у Кирилла Прокофьевича, хотя именно Кирилл Орловский – прообраз Трубникова!
На самом деле Ульянов замечательно сочинил Жукова. И играл он не Жукова, конечно, а свои представления о Жукове, некую мечту, если угодно: Жуков – как исконно русский характер, как живой символ Победы…
Если бы Сталин действительно ревниво к Жукову, своему любимцу, разве он доверил бы ему Парад Победы? Разве стал бы он, единственный из маршалов, в 45-м, уже после войны, Трижды Героем Советского Союза?
Самое главное: Жуков имел собственный расстрельный отряд. И Ульянов это знал! Он знал, что в мае 46-го, когда на даче у Жукова был проведен негласный обыск, Абакумов, руководитель контрразведки, подробно перечислив все богатства, вывезенные Жуковым из Германии, отдельной строкой в рапорте на имя Сталина указал, что на даче «маршала Победы» нет ни одной книги.
Как так? Да так!
Память о жестокости «маршала Победы» навсегда осталась в народе.
В Сталинграде, например, Жуков чудом не расстрелял Виталия Попкова – будущего дважды Героя Советского Союза и Почетного жителя Москвы. Кто-то (кто?) убедил Жукова, что в трагедии первых дней Сталинградской битвы больше всех виноваты летчики.
Попкова и еще шестерых героев (именно так-героев) Жуков поставил к стенке.
Не разобрался – некогда было.
И герои уже выкапывали себе могилу.
Их спас Чуйков. А если бы он на своей «эмке» подлетел бы на пять минут позже?
В конце 60-х Жуков и Попков случайно встретились на каких-то военно-исторических «чтениях».
– Скажите, генерал-лейтенант… где я вас видел? У меня хорошая память на лица.
– Разрешите напомнить, – усмехнулся Попков. – в 42-м, товарищ маршал Советского Союза, вы меня к расстрелу приговорили.
На Волге…
«Жуков, – рассказывал Попков, – даже бровью не повел. Прошел мимо, не проронив больше ни слова…»
Октябрь 41-го, знаменитая Соловьевская переправа, «эмка» генерала Петрова заглохла прямо на мосту.
Жуков дошел до бешенства: он не мог проехать! Под руку Георгию Константиновичу подвернулся стальной прут. Шофер «эмки» и политрук, оказавшийся рядом (к слову-отец политолога Сергея Кургиняна), спасались от Жукова, нырнув в ледяную воду. Адъютант Жукова палил в них, как бешеный, но не попал из-за тумана. – А Жуков лично порол Петрова стальным прутом, и в воду-на глазах у всех-летели куски человеческого тела…
Лев Николаевич утверждал: печататься при жизни безнравственно.
Настоящий, глубокий читатель (даже он!) редко поспевает за настоящими литератором. Теперь вопрос: разве сам Лев Николаевич не сочинял русскую историю? «Война и мир», например? Светлейший князь Голенищев-Кутузов, изгнавший – с Божьей помощью? – эту сволочь, Бонапарта, из России, был, судя по всему, самым осторожным, нерешительным и ленивы из всех российских полководцев.
«Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождем!» – восклицал, в сердцах, Багратион. Глубоко презиравший Кутузова. Ужасные, главное – весьма подробные отзывы оставили – для потомков – Ермолов и Раевский, но автор «Войны и мира» их не замечает, да и знать не хочет!..
У Толстого – свой Кутузов. Тот, чей профиль выбьет Сталин на блестящем военном ордене, но не тот мертво-обрюзгший Кутузов, сам, своей рукой выкинувший имя своего учителя, Суворова, из торжественного приказа по армии: Суворов, мол, великий полководец, но ему не доводилось, как Кутузову, спасать Отечество…
Долг писателя – «не одно доставление приятного занятия уму и вкусу, строго взыщется с него, если от сочинений его не распространится какая-нибудь польза душе и не останется от него ничего в поучение людям», – глупо было бы спорить – верно? Да и кому придет в голову спорить с Гоголем?…
Лет пять назад немецкие коллеги предложили Александру Исаевичу побывать в Освенциме.
Зачем? И на расстоянии ясно: Освенцим – тот же ГУЛАГ, в чем-то и пострашнее. Злоумие Гитлера было еще и в том, что в его ГУЛАГе рядом со взрослыми находились дети. Здесь из них высасывали кровь.
– Кулачком, киндер, кулачком! – командовали белокурые немки, называвшие себя врачами. На детских ручонках разрезались вены и в них вбивались трубки. Дети знали: плакать и сопротивляться нельзя, иначе «злые дяди» тебя тут же куда-нибудь уведут.
А как не плакать-то, корчась от боли… – как? Они же дети!
Другой конец трубки вставлялся, но уже через тонкую иголку, в другую руку, взрослую. Иголок не хватало, на детях экономили. В условиях войны кровь негде хранить, поэтому госпитали стояли рядом с концлагерями: кровь брали посвежу, рука к руке…
Александр Исаевич ненавидит Рузвельта и ненавидит Черчилля. За их помощь – в войне – Советскому Союзу. За «второй фронт». За «ленд лиз». За тушенку и шерстяные носки для солдат…