Чтение онлайн

За все! За их помощь ненавидит…

Его слова: «мировая демократия укрепляла советский тоталитаризм…». В 41-м «с этой страной, с этим Советским Союзом» вся «объединенная демократия» – Англия, Франция, Соединенные Штаты, Канада, Австралия… вступили военный союз. Как это объяснить? Как можно это понять?

Пусть бы больше потеряла Россия людей, здесь же почти все – коммунисты, комсомольцы, пионеры…

Ходит, ходит Александр Исаевич вдоль своего забора, вышагивает-вышагивает-вышагивает…

Или прижизненная смерть уже настигла бессмертного?

Над головой Егорки из стороны в сторону болтался старый, облезлый провод с лампочкой; он качался, как на ветру, раскидывая по красным кирпичным стенам жуткие тени.

– Где я? – бормотал Егорка. – Это ад? Да?.. Ад?

Окаемов сплюнул:

– Угадал!

– Тут кто?… – вздрогнул Егорка.

Тени от лампочки истерично дергались на стенах.

– Черти пляшут… Черти пришли… – обомлел Егорка. Катюха, глянь, черти ходют… И – луна над ними, Катюха! Видишь?.. Ты где, Катюха?..

На самом деле человеку очень просто сойти с ума.

– Катюха, ты где?.. – Егорка испуганно искал ее глазами. – А, Катюха? Ты… ты тоже меня бросила, – да?

Фроська лихорадочно, с головой, зарылась в опилки.

– Ка-катюха… – он вдруг завыл.

– Бабу ис-шит… – прошептал Окаемов.

– Да какая баба, Палыч? Девка она подзаборная, я ж тебе сообщала…

Где-то по-прежнему гулко капала вода, и страшно было уже всем, даже Окаемову.

– Ты где, Катенька, Катенька?.. – звал ее Егорка. – Неужто мне и помочь сейчас некому?..

Он немощно уткнулся головой в колени; голова с устатку упрямо валилась вниз.

– Есть кому! – громко сказал Окаемов. – Я – милиция. Внимание, граждане! Выходим по одному. Руки за голову! Слушаем команду: вперед, ш-шагом м-марш!..

Егорка засмеялся:

– Люди! Я ж у вас правда с ума тронулся!.. Голоса вокруг шлындят… Люди, это что? Это конец? Кто скажет, люди?..

Егорка и сам не понимал, кого он зовет.

– Да, это конец, – громко подтвердил Окаемов. – Выходим, сука, по одному.

– Конец-конец… – закричала Ольга Кирилловна. – Руки вверх!

На ментовском языке это называлось «поштопать петуха».

– Че?.. – не понял Егорка.

– Руки вверх, говорю!

Ольга Кирилловна была на седьмом небе от счастья, это же она привела Окаемова в подвал…

– Не сдамси! – вдруг заорал Егорка. – Не дождетися!..

– Не сдаш-си – застрелют, – сплюнула Ольга Кирилловна. – Воин, бля, нашелся…

Фроська с головой зарылась в опилки и замерла, даже дышать боялась.

– А че стрелять-то? – пробормотал Егорка и вдруг опять засмеялся; кажется, он не сомневался, что говорит сейчас сам с собой. То есть раньше это был один Егор Васильевич Иванов, а теперь их, Егор-Васильевичей, двое, потому как Егорка пил-пили допился наконец до полного сумасшествия, как и предрекала ему Катюха.

– Брат! – завопил Егорка. – Братик мой, ты здеся?

Сам меня нашел, да? Давай обнимемся, брат, – и Егорка стал обхватывать воздух руками.

Он радовался, что нашел наконец родного человека.

– Белая горячка, – прошептала Ольга Кирилловна.

– Стреляю… – предупредил Окаемов.

– Стреляй, черт с тобой, – разрешил Егорка; как же это смешно, обнимать руками воздух! Обнял воздух – и вроде как ты уже не один! А может, вдруг кто-то третий появится, но этот… третий… тоже ты!

– Стрелять-то чего?.. – бормотал Егорка. – Дурацкое дело – завсегда подлое…

Окаемов улыбнулся:

– За нарушение паспортного режима.

– А ты-то ис-шо… кто здесь будешь? – не понял Егорка, и какая-то догадка… вдруг смутно промелькнула у него в голове.

– Слышь, вы… ящероубогие! С вами власть говорит!..

Егорка замер. Ольгу Кирилловну, как и голос Наташки, своей жены, он различал в любом состоянии.

Фроська так глубоко зарылась в опилки, что у нее не было даже щелочки разглядеть Егорку, но Фроська все слышала и лихорадочно соображала, как же ему помочь.

– Сщ-а… товарищ участковый в вас гранатой кинется, – предупредила Ольга Кирилловна. – Раз вылазить не вылазите!..

Все! Теперь Фроська не сомневалась, что она сегодня умрет.

…Как? Я умру?.. Жила-жила… и вдруг умру?..

Егорка перекрестился. Потом навернулись слезы, – за ним пришли, там, за стеной, милиция, а милицию ненавидела вся страна.

– Ты права, Оленька… – Окаемов сообразил наконец, что Егорка так просто не сдастся, лезть за ним придется ему самому, но пачкаться не хотелось. Надежнее всего, конечно, привязать здесь, у лаза, собаку и отойти пока пообедать. Окаемов проголодался. Тем временем подъедет кто-то из младших чинов… вот пусть и занимаются…

Только за собакой надо обращаться в отделение, собаку быстро не привезут.

– Батяня мой, Оленька, в войну… великую чеченов из Урус-Мартана выселял. Врываемся мы, говорит, к чеченам на грузовиках, целая рота… – Окаемов решил передохнуть; надо же понять, что теперь делать, – темень непроглядная, моторы ревут, фары слепят… и мы стоим грозно, с автоматами наперевес: «Десять минут на сборы! Всем по машинам!»

А чечены… маленькие такие, грязные, детишков к себе прижимают, трясуться, потому как ночь кругом, а тут автоматы и фары… – вот тогда, сынок, говорил батяня, я и был человек! Свою силу чувствовал. Захочу, говорит, перестреляю их к чертовой матери! И ничего мне за это не будет, потому что товарищ Сталин сказал, что чечены Родину предали, Гитлера полюбили…

– Во как…

– Очень хорошо, я считаю, что тогда все на свете русские решали. Везде порядок был.

– Мы, Палыч, великий народ, – подтвердила Ольга Кирилловна. – Мы запросто можем всех перестрелять. Я вот думаю: может, их правда гранатой? Примите решение, товарищ капитан.

– Не, Оленька, не! Здесь собачка нужна… Конкретно натравленная.

– Верно Палыч, ой как верно, – лепетала Ольга Кирилловна, заглядывая Окаемову в глаза. – Тут же пробочкой выскочут…

Егорка застонал.