Чтение онлайн

Вспоминая о тех днях, Антонина Андреевна говорит:

— Это никогда не забудется. Конечно, была нелегко, но чем больше трудностей в работе, тем радостней успех. Все было. Не забыть одного случая…

Это было в конце ноября. В домик к Ивановой пришел боец лет тридцати пяти Филипп Ковалев. Командир части отпустил его на один час с тем, чтобы он мог на минутку забежать домой, взглянуть на жену и детей. И лучше бы ему не подвертывался этот случай, лучше бы военная дорога лежала подальше от родных мест. Задыхаясь от волнения, Ковалев побежал к своему домику и издал хриплый стон — домик разнесен в щепки; только передний угол, чудом уцелевший, был закрыт куском разметанной крыши. Оцепенел Ковалев от ужаса. Стоит у развалины и не может прийти в себя. К нему подошла соседка, молчаливая, с печальными глазами. Ковалев уставился на нее окаменевшим взглядом. Женщина опустила глаза.

— Наташа! — крикнул Ковалев. — Где мои? Где?

Женщина молчала.

— Ну, кто-нибудь остался… остался в живых? — требовал он прямого ответа.

Наташа печально вздохнула.

— Остался, Коленька.

— А жена, дочка?

— Убиты… и жена… и дочь… а Коленька уцелел. Учительница Иванова взяла. Ему там хорошо. — Соседка пожалела Ковалева, не сказала ему, что Коленьку нашли чуть живым в уцелевшем углу домика, в зыбке, накрытой куском крыши.

Ковалев отыскал домик на Хлебной улице.

Антонина Андреевна, рассказывая об этом случае, вспоминает:

— Ковалев был в пыли, усталый, обветренный.

Мы сразу поняли: разыскивает своих детей. Если бы они оказались у нас. Так хотелось обрадовать страдающего человека. К счастью, его мальчик оказался у нас. Отец схватил сына, прижал его к груди. В глазах блестели скупые солдатские слезы: «Коля!.. Коля!.. я твой папа… папа… Понимаешь? Папа!» — Антонина Андреевна помолчала. — Ну, а потом подошел ко мне и молча обнял. Уходя, сказал: «Я вас никогда не забуду, Антонина Андреевна. Никогда»…

Я записывал урывками этот взволнованный рассказ учительницы. Она тихонько всплакнула.

Я долго сидел молчал, ожидая, когда она успокоится. Наконец, спросил:

— Что же потом стало с вашими детьми, Антонина Андреевна?

Смахнув слезы с покрасневших глаз, она мягко улыбнулась.

— Все обошлось хорошо, как и с другими, потерявшими своих родителей. Когда разбили немцев под Сталинградом, моих детей разместили по детским домам. Малышей — в дошкольный, грудных — в ясли, а школьников — в школьный детдом.

— А вы куда пошли работать?

— А мы с Надей тоже со своими детьми школьного возраста остались работать в детском доме. — Антонина Андреевна помолчала. — Вот так и жили. Вот так и работали, — с грустью закончила она свой рассказ.

Блиндаж, врытый в откос волжского берега, напоминал гнездо стрижа. Толща земли метров в десять прикрывала его сверху. Гарнизон этого блиндажа, оказавшегося на стыке двух дивизий, был немногочислен: всего шесть человек. Вернее сказать, стыка уже не было: гитлеровцам удалось вклиниться между полками, оборонявшими завод «Красный Октябрь», и соседней дивизией. Наверху, над гарнизоном этого блиндажа, были немцы. Но спуститься вниз, к волжскому берегу, им все же не удавалось, блиндаж преграждал подступы к реке.

Шел конец октября. В городе стояли еще теплые дни. Лес на противоположном берегу за Волгой сохранял свой зеленый убор; желтели лишь ветки, подсеченные осколками снарядов и бомб. В лунные ночи из блиндажа было видно, как к противоположному берегу из леса подъезжают машины, груженные ящиками со снарядами или патронами, как солдаты торопливо грузят эти ящики на бронекатера. Иногда к берегу подходило прибывшее в Сталинград пополнение, молодые солдаты, укрывшись под деревьями, ждали переправы. Было видно, как стремительно идут от левого берега к правому бронекатера, оставляя водяные усы за кормой. Словом, гарнизон блиндажа много видел и много знал, хотя над ним и расхаживали немцы.

Днем, приоткрыв дверь в тамбуре, можно было видеть Волгу, неторопливо катящую свои волны. Изредка очереди вражеских пулеметов вздымали на ее поверхности небольшие фонтанчики. Порой немецкая мина врезалась в водную синеву и выбрасывала вверх белый пенистый смерч. Днем переправы не работали, но все же гитлеровцы методично обстреливали реку.

В городе шел ожесточенный бой. Об этом гарнизон блиндажа догадывался по грохоту снарядов, по треску пулеметных очередей. Наша артиллерия обстреливала кручу, занятую врагом, об этом свидетельствовали не только частые глухие разрывы, но и мерное покачивание блиндажа и поскрипывание его толстых бревен, надежно сложенных бывалыми саперами.

Командиром гарнизона, занимавшего блиндаж, был сержант Яковенко, родом сибиряк. Он сохранил мягкий украинский выговор, унаследованный от дедов, много десятков лет тому назад переселившихся в Сибирь с Украины. Сержанту было за тридцать лет. Движения его казались неторопливыми, и только вздрагивающие ноздри выдавали в нем человека горячего, вспыльчивого. Худощавый, подтянутый, он казался моложе своих лет, но война уже успела проложить на его лице складки подле углов рта и у глаз.

Сержант гордился тем, что его небольшая группа закрепилась в блиндаже, преградив врагу путь к Волге. И в то же время он тяготился бездействием. Над головой расхаживают немцы, а ты сиди в этой норе. До окопов своего батальона, загнувшего фланг к Волге, около двухсот метров, до завода «Красный Октябрь» зажатого гитлеровцами в полукольцо, не меньше километра. Но сержант знал: надо держаться. Нельзя допустить, чтобы противник прорвался к Волге и ударил во фланг батальону. У Яковенко был автомат, остальные солдаты были вооружены винтовками. В блиндаже, который Яковенко удалось отстоять со своей группой, было несколько десятков гранат и большой запас патронов. Хуже было с продуктами: оставалась банка консервов да несколько десятков сухарей. В ведре, стоявшем в углу, воды было так мало, что когда кто-нибудь опускал жестяную кружку, чтобы зачерпнуть глоток, она звенела о дно ведра.

Связь с батальоном была порвана. Но все же в блиндаже стоял вполне исправный телефонный аппарат. Остался и связист. Это был высокий плотный человек лет сорока. Когда он вставал с нар, в блиндаже сразу становилось тесно. Но походка у него была легкая, пружинистая, выдававшая в нем охотника, привыкшего мерять десятки километров.

Группа Яковенко, откатываясь с обрыва, решила закрепиться во встретившемся на пути блиндаже. Вбежав в блиндаж, солдаты увидели связиста, немолодого уже солдата, который сидел у телефонного аппарата, приложив руку горсточкой к трубке, и неторопливо выкликал:

— «Береза», «Береза»! «Рябина» слушает! «Рябина» слушает!

В левой его руке была телефонная трубка, в правой он крепко держал гранату, еще несколько гранат лежали рядом с телефонным аппаратом. Связист обернулся на шум шагов, приподнял руку с гранатой, но увидев людей в советской военной форме, и снова принялся выкликать:

— «Береза», «Береза»! «Рябина» слушает!

Потом положил трубку, оглядел ввалившихся в блиндаж запыленных, разгоряченных боем солдат, разыскал глазами старшего, поднялся и доложил:

— Ефрейтор Сидоров. — И пояснил: — Командира дивизии ранило, начальник штаба вместо него командование принял. Так что один я тут остался.

— Теперь не один! — ответил Яковенко, оглядывая блиндаж и определяя его выгоды для обороны. — Передайте: группа закрепилась в блиндаже.

— Не отвечает «Береза»…

Яковенко некогда было вдаваться в длинные разговоры: гитлеровцы могли попытаться спуститься с обрыва и сразу выйти к Волге. Яковенко бросился к выходу, остановился в тамбуре, прислушиваясь к звукам боя. Солдаты сгрудились за ним. Послышалось шуршанье земли, мимо тамбура пролетело несколько крупных сухих комков. Яковенко понял: кто-то пытается спуститься с кручи. Чаще зашуршала земля, заструилась вниз. Потом, сорвавшись с крутого обрыва, хватаясь руками за выступы, поросшие редкой, высохшей от жаркого летнего солнца травой, вниз скатилось несколько немецких солдат. Они не успели встать на ноги, как были срезаны длинной очередью автомата Яковенко и выстрелами винтовок других солдат.