Чтение онлайн

Важно отметить, что московское купечество и партия прогрессистов ни в коем случае не собирались ограничиваться пределами Москвы или чисто экономическими проблемами и вполне сознательно выстраивали свои аргументы по вопросам освобождения России от немецкого и иностранного влияния именно как требования всей русской нации. Исходя из подобных убеждений, они проявили живой интерес к дальнейшему успешному развитию мероприятий, направленных против вражеских подданных по всей стране и во всех сферах — землевладении, культуре и образовании, не говоря уже о проблемах, подобных межнациональным трениям в Прибалтийском крае. Единодушие на почве полной поддержки полномасштабной борьбы с немецким засильем в экономике росло по мере того, как война затягивалась. Например, в сентябре 1914 г. лидер умеренной партии «Союз 17 октября» (октябристов) Александр Иванович Гучков протестовал против бойкота немецких товаров «только потому, что они немецкие». Однако к маю 1915 г. он и его партия уже были в значительной степени убеждены в необходимости всесторонней борьбы с немецким экономическим влиянием и полностью поддержали бойкот{90}.

Националистическая экономическая программа Московского купеческого общества нашла особенно сильную поддержку у ряда общественных организаций, появившихся во время войны. Наиболее активной из последних было «Общество 1914 года: Борьба с немецким засильем», основанное в декабре 1914 г. и к 1916 г. выросшее из небольшой петроградской группы в сравнительно крупную организацию с шестью тысячами активных членов и девятнадцатью отделениями по всей стране [32] . {91}

Многие из основателей и руководителей общества, включая его первого председателя Михаила Александровича Караулова (депутата Думы и члена партии прогрессистов), были представителями кадетской и прогрессивной партий и потому настойчиво отделяли себя от правых, отвергая практику погромов и насилия. В члены общества входило немало средних и мелких предпринимателей, что заставляло общество сосредоточиться на экономических аспектах кампании борьбы с «немецким засильем». Однако оно не собиралось ограничиваться экономическими проблемами и формировало комиссии для разработки всех аспектов кампании, включая торговлю и промышленность, защиту потребителей, образование и землевладение. Принятый при основании общества устав очерчивал его цели в широком смысле как «поставившего своей задачей содействие самостоятельному развитию производительных и творческих сил России, ее познанию, просвещению и освобождению русской духовной и общественной жизни, промышленности и торговли от немецкого засилья»{92}.

Прежде всего общество занялось лоббированием своих идей во властных структурах и распространением их в народе. Оно оплачивало различного рода публикации и общедоступные лекции с целью поднять уровень осознания немецкого влияния, а также, наряду с подчеркиванием проблем общенационального масштаба, расследовало и раздувало страсти вокруг специфических местных вопросов. Например, одно местное отделение общества целиком посвятило свое очередное собрание обсуждению того, что свечи для местной церкви поставляет этнический немец{93}. Публикации общества содержали множество горьких сетований в адрес правительства за его «антинациональную» политику и нежелание полностью принять истинно патриотическую программу{94}. Правительство, в свою очередь, в течение первого года войны держало осмотрительную дистанцию по отношению к данной организации. Полиция не позволила ей расклеивать свои агитационные плакаты в Петрограде и восприняла публикации общества с призывами расправиться с носителями немецких фамилий в государственном аппарате как особое правонарушение{95}.

Согласно его первому годовому отчету, «Общество 1914 года» потратило немало времени на своих собраниях на обсуждение проблемы «государственного национализма». В войне общество видело шанс для правительства наконец взять на вооружение истинно русскую националистическую экономическую программу, с помощью которой можно не только надолго избавиться от вражеских подданных, но и выдвинуть на их место русских, причем, что особенно важно, — владельцев малых и средних предприятий. Эта форма экономического национализма во многом напоминала взгляды московского купечества, утверждавшего, что Россия превратилась в колонию немецкого и вообще иностранного капитала и потому тем более необходима масштабная кампания по созданию независимой России{96}. В основном эта аргументация строилась на том, что мировая экономическая система воспроизводит неравенство среди государств, и российской державе необходимо порвать с такой системой с целью высвободить собственный производственный потенциал. Таким образом, общество представляло войну как возможность осуществить далекоидущие планы, а его программа в конечном счете подразумевала снижение значимости иностранного (и не только немецкого) фактора вообще, замену импорта товарами собственного производства и создание самодостаточного сильного национального государства.

Эта программа, обойденная молчанием во всех крупных работах по истории русской революции, представляла серьезную опасность для старого режима. Перед нами наиболее ясная, последовательная и динамичная программа русского национализма, появившаяся в позднеимперской России, а ее основополагающие идеи импонировали весьма многим представителям всего российского политического спектра. Хотя обиды от экономических притеснений играли определенную роль в кампаниях против граждан враждебных стран в Великобритании, Франции и других мононациональных государствах, данная проблема нигде не достигала такой остроты и значимости, как в России. Как и в случае националистической мобилизации в Турции против «иностранцев» — армян, греков и других представителей иностранных коммерческих диаспор, а также в китайском национальном движении против иностранцев и зарубежных товаров, глубинный националистический вызов имперскому статус-кво основательно подпитывался ощущением, что и международная экономика, и многонациональное местное хозяйство ставят коренную нацию в положение эксплуатируемой и нуждающейся в освобождении. Преобладание подобных настроений создавало напряженную атмосферу и породило бурю, разыгравшуюся в мае 1915 г. на улицах Москвы.

Общество и армия продолжали оказывать все нарастающее давление на правительство, также по ряду причин остававшееся заинтересованным в расширении кампании против вражеских подданных, несмотря на угрозу развала экономики, подрыва внутреннего единства и нарастания межнациональных конфликтов. Вспышка насилия, направленного против вражеских подданных, в мае 1915 г. в Москве указала на возможность возникновения массовых беспорядков как закономерного следствия шовинистической кампании. Наиболее распространенное объяснение причин майских беспорядков занимавшимися данной темой специалистами, как в тот период, так и впоследствии, заключается в том, что правительство цинично манипулировало народными настроениями и даже провоцировало выступления. Однако более внимательный взгляд на события показывает, что представители власти ясно осознавали проблему, с которой столкнулись в период военного кризиса, и видели вероятность полного выхода ситуации из-под контроля, что могло привести к быстрому краху имперского государства. Несмотря на свою осведомленность, царский режим, вместо того чтобы притушить кампанию против вражеских подданных, решил еще более ее раздуть в попытке удовлетворить общественное мнение (т.е. то, что под ним понимала власть).

Ранним утром 26 мая 1915 г. около ста женщин, большинство из которых были женами и вдовами низших чинов, собрались на Тверской улице в Москве для того, чтобы получить от Комитета вел. кн. Елизаветы Федоровны свою еженедельную работу — шитье для армии. Однако им было объявлено, что в этот день работы не будет из-за отсутствия пошивочного материала. Некоторые женщины начали плакать, другие принялись кричать на сделавшего объявление чиновника, заявляя, что «немка» великая княгиня отдала все заказы «немецкой» швейной фабрике «Мандль» [33] . Толпа быстро увеличилась до нескольких сот человек, и испуганный чиновник закрылся внутри здания Комитета. Кто-то из толпы предложил прорваться в здание, но в этот момент прибыла полиция и постаралась успокоить народ, предложив желающим обратиться с жалобой к Феликсу Феликсовичу Юсупову, недавно назначенному «главноначальствующим над Москвой». Юсупов — глава одной из самых богатых аристократических семей в России, отец убийцы Распутина и один из наиболее активных сторонников принятия радикальных мер против вражеских подданных — лично принял жалобы и уверил толпу, что рассмотрит дело. После этого народ разошелся {97} . [34]

В другой части Москвы, также днем, рабочие ситценабивной мануфактуры Гюбнера объявили забастовку, заявив, что не вернутся на рабочие места до тех пор, пока администрация не уволит всех служащих-эльзасцев {98} . (По просьбе французского посольства все выходцы из Эльзаса и Лотарингии были объявлены находящимися под покровительством Франции и избежали воздействия большинства репрессивных законов о вражеских подданных [35] .) Полторы тысячи рабочих вышли на забастовку с требованием уволить с фабрики всех немцев, граждан враждебных государств и эльзасцев {99} . В шесть часов вечера они собрались в районе главного корпуса мануфактуры с государственными флагами и портретами царя. Под звуки национального гимна и выкрики «Долой немцев!» рабочие направились к близлежащему оружейному заводу Прохорова, где в результате недавнего взрыва и вспышки холеры сильно возросло недовольство среди рабочих. Жандармские отчеты указывали, что рабочие считают взрыв результатом действий немецких саботажников, а причиной вспышки холеры — отравление водозаборов завода теми же немцами. Рабочие мануфактуры Гюбнера попытались прорваться на завод, чтобы работники Прохорова смогли присоединиться к манифестации, но полиции удалось этого не допустить. В течение часа толпа разошлась, и события этого дня подошли к концу {100} .

Утром 27 мая рабочие Гюбнера снова собрались с национальными флагами, патриотическими лозунгами и портретами и направились к заводу Прохорова. К ним присоединились рабочие фабрики Рябова, и вместе они решили двинуться к заводу Цинделя. Придя на место, манифестанты потребовали впустить их на территорию предприятия, чтобы проверить, не осталось ли там еще не высланных немецких рабочих. Управляющий Карлсен, российский подданный шведского происхождения, согласился впустить на территорию завода лишь нескольких выборных из толпы. Но рабочие силой открыли ворота, ворвались на фабрику, громя все на своем пути, и сильно избили Карлсена. Затем они оттащили управляющего к реке и бросили его в воду на виду у собравшейся там огромной толпы, кричавшей: «Бей немца!» Горстка полицейских попыталась спасти жертву от толпы, продолжавшей кидать в него камнями. Двое полицейских подвели Карлсена к ближайшей лодке и оттолкнули ее от берега в попытке спасти его. В этот момент прибежала дочь управляющего, медсестра; она упала перед толпой на колени и молила сохранить жизнь отцу. Полицмейстер Мицкевич присоединился к ее мольбам, но народ продолжал бросать камни до тех пор, пока лодка не наполнилась водой и Карлсен не утонул{101}.

Тем временем часть толпы двинулась к фабрике по изготовлению обувного крема «Жако и К0» и разгромила большую ее часть, включая квартиры двух ее управляющих, граждан Франции, отсутствовавших на месте, поскольку они были призваны во французскую армию. Четверо рабочих немецкого происхождения были схвачены толпой, но полиция смогла их спасти под предлогом ареста. Позже полиция использовала тот же прием для спасения германского подданного Вебера, владельца шерстяной фабрики и сталелитейного завода Винтера. Вебер, его жена и один из мастеров завода были избиты до полусмерти к моменту, когда подоспела полиция. Конная полиция арестовала 63 погромщика и была вынуждена использовать нагайки, чтобы разогнать толпу, бросавшую в полицейских камнями{102}.